Первые грозы - Лана Кузьмина

Глава 22

Яна сохранила все письма, что ей писали когда-то. На полках остались стоять книги, которые так нравились ей в детстве. Она точно знала, что над входной дверью висит подкова и что кусочек этой подковы отколот, и на месте слома белеет уродливое пятно.

Раз в неделю она протирала висевшие на стенах картины, аккуратно проводя рукой от края до края, скользя по стеклу влажной тряпкой. Ярко-алая гроздь рябины над кухонным столом, осенний пейзаж с мельницами над диваном, хрупкая девочка-фея над письменным столом, за которым она когда-то учила уроки.

Яна упрямо сохраняла в памяти черты прежней жизни, когда она была обычной девчонкой, окружённой смехом и разговорами, оглушённой шумом, которого сегодня почти не осталось. Мир опьянял своей яркостью, а собственные возможности казались безграничными. К несчастью, память подводила её, и она уже не могла сказать, сколько мельниц изображено на картине. И как не старайся, никогда не нащупаешь даже самыми чувствительными пальцами того, что увидит обыкновенный глаз: три их, три мельницы. А запах масляной краски не передаст, где кончаются одни цвета и начинаются другие.

Капли дождя лениво перестукивались всю ночь. Яна, как это часто с ней бывало, проснулась ровно за минуту до сигнала будильника и с грустью подумала, что наверняка зальёт полгорода, а ей угодить в лужу легче лёгкого. Вымажется с ног до головы словно нашкодивший ребёнок, промокнет насквозь. Что люди подумают? Яна горько рассмеялась, вспомнив как пару месяцев назад столкнулась в парке с одной женщиной.

— Дома сидеть надо! — заверещала та. Кажется, она пролила кофе, который держала в руке. Яна почувствовала его запах на рукаве куртки. Глупая женщина. Кофе — такая мелочь! Возьми рублей сорок, и в палатке с шаурмой тебе нальют нечто похожее. Желаешь подороже, добро пожаловать в кафе, ресторан. Или купи банку растворимого и пей его сутки напролёт. Только есть вещи, которые нельзя купить, а обходиться без них намного сложнее. Например, здоровые видящие глаза.

— Дома надо сидеть! — скажут они. — Не высовывайся на свет божий, если не в состоянии его разглядеть.

Что же теперь заползти в угол и сдохнуть там потихоньку, чтобы не мешать приличным людям? За стеной шумно вздохнул отец, и Яна, боясь потревожить его сон, убавила звук на старом радиоприёмнике. Радиоточка, прежде бывшая в каждой квартире, служила якорем, напоминавшим, что есть ещё в мире вещи не подвластные времени. Она всё также будила в шесть утра гимном, им же прощалась поздним вечером, а в промежутке бормотала новости, пела песни, читала книги и рекламировала бесполезные чудо-товары. Избавиться от радио означало лишиться стабильности, почвы под ногами, безопасного ощущения дома.

Сегодня радио голосом Валерия Леонтьева надрывно сокрушалось: «Я позабыл твоё лицо. Темнотой побеждён. И никуда не деться. И никуда не деться больше мне от неё». Яну словно схватили за горло, перекрывая воздух. Она не знала, что имел в виду автор песни, но сейчас она придала строчкам личный ужасающий смысл: это слова человека, навсегда потерявшего зрение. Яна вдруг осознала, что совершенно не помнит лица отца. Он наверняка постарел, ещё больше седины появилось в его волосах, кожа покрылась морщинами. И она мало того, что не может узнать, каков он сегодня, не в состоянии вспомнить его прошлого.

Яна прижалась к стене и заплакала. Почему так бывает? Только начинаешь жить, расправляешь невидимые крылья, расслабляешься и снова начинаешь робко улыбаться, как какая-нибудь мелочь вроде случайно услышанной песни, рушит хрупкое равновесие.

Нет. Плакать нельзя. Не сейчас, когда дома отец, чуткий к любым переменам её настроения. Начнёт вздыхать, переживать. Сам, не дай бог, заплачет. Потом схватится за сердце и попытается тихо, почти бесшумно, отыскать на полке лекарство. Потом закроется в ванной, пустит воду.

— Ничего-ничего, — скажет потом. — в туалет приспичило. Старость, сама понимаешь.

— Бывает, — улыбнётся она, зная, что дело не в старости, а в больном сердце, привыкшем переживать по малейшему поводу. Яна притворится, что поверила, а он сделает вид, что удачно её обманул.

Девушка потянулась к радиоприёмнику, понажимала кнопки. Раритетный прибор ловил всего одну станцию. Одну станцию и далёкий неразборчивый шум. Яна любила слушать шум. Он напоминал ей о соснах, которые так часто шумели по ночам. И хотя отец твердил, что они не издают ни звука, Яна твердо знала, что они шумят. Пусть даже в ее снах да в старом радиоприёмнике на неизвестной волне.

Сосны росли в деревне. Плотным кольцом они окружали бревенчатый домик крестной, и когда Яна оставалась в нем ночевать, деревья до утра бормотали странные заклинания.

— Мы всегда должны быть вместе, — говорила Юля, обнимая одной рукой Яну, другой Лину. — Мы же сестры! Пусть и троюродные, но сестры.

Это такая игра — называть себя троюродными. На самом деле степень их родства трудно просчитать. Просто подходящие по возрасту родственники со стороны матери. Истинные же двоюродные и троюродные братья и сёстры были намного старше, слишком поздно появилась она у своих родителей.

Последний раз Яна была в деревне пять лет назад. Необыкновенно мягкий июль, не омраченный ни единой каплей дождя, ни удушающей жарой, приносил истинное наслаждение. Сестры сидели на лавочке за домом. Юля вязала миниатюрные пинетки для своего будущего малыша. Светло-голубой клубок лежал на ее огромном животе. Время от времени он соскальзывал на землю, и ее дочь, трехлетняя Лизочка выпускала из своих маленьких пальчиков край Яниной юбки и со смехом бросалась ловить беглеца.

Яна с воодушевлением рассказывала о Кении. Именно там появился первый человек, говорила она, и поэтому местный климат самый благоприятный на всей планете. Лина сразу же начала спорить, спрашивать, в какой книге это написано. Яна не смогла вспомнить название, и Лина торжествующе улыбнулась. Они никогда не ладили.

Юлю меньше всего интересовали Кения и идеальный климат.

— Не стоит забивать голову ненужной информацией, — ворчала она, считая чтение книг самым бесполезным занятием, а школьную программу чрезмерной. Научили ребенка считать, писать и читать — до свидания! А уж женщинам образование не нужно и даже вредно. Яна смеялась над средневековыми взглядами сестры, но переубедить не пыталась.

— Вот ты английский учишь, — сказала Юля. — Зачем? Можно подумать, в Англии жить будешь! Вот я ни одного языка не знаю и ничего.

— Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, dass ich so traurig bin… (Не знаю, что всё это значит. Объяла мне душу тоска… (нем.)) — донеслось из дома, и в раскрытом окне показалась Юркина чёрная шевелюра. Облокотившись на подоконник, он с большим удовольствием декламировал Гейне.