Первые грозы - Лана Кузьмина

— Да ничего она не выбирает! — в сердцах выкрикнул Витя.

Он вспомнил одну из ночей, когда отчим поставил его на гречку в углу кухни, а сам ушёл в ночную смену. Витя постоял совсем немного, боясь, что отчим вернётся. После встал, аккуратно прибрал крупу и отправился в комнату. Мама лежала на кровати и, кажется, спала. Он залез к ней под одеяло. Мама поморщилась:

— Витя, гречка же! Всю простынь измусолишь!

Он заплакал. Так, как не плакал уже давно:

— Мама, давай уедем! — просил он.

— Куда же мы уедем? Нам идти некуда.

— К бабушке уедем.

— И что я там буду делать в деревне? — спросила мама.

— Огород сажать, за животными ухаживать.

— А работать где? В город-то не наездишься. Ты просто веди себя хорошо, учись и всё нормально будет. Валера тебя зря не наказывает. А без него, как мы жить будем? Плохо без мужчины в семье.

И второй случай вспомнил Витя. Совсем недавний, когда отчим ударил его головой о стену да так, что искры из глаз посыпались. Он лежал потом пластом и его рвало. Наверняка сотрясение мозга. Отчим запретил вызывать скорую, потому что он не хотел позора, а Витя тогда всерьёз думал, что умирает. И когда мама положила ему на лоб прохладную руку, он на миг решил, что всё будет хорошо. Но потом она заговорила.

— Витя, Витя, — шептала она. — Ну, почему ты не можешь вести себя по-человечески. Зачем нужно было разбивать окно у соседки.

Он почувствовал, как внутри него что-то разорвалось, и даже не попытался объяснить, что окно разбилось нечаянно во время игры в футбол и что по мячу ударил вовсе не он, а Толик Фирсов. Зачем говорить, если никто не поверит?

Оба этих случая он и рассказал Тамаре, а та лишь задумчиво кивала, не произнося ни слова.

Днём, когда уже собирались в обратный путь, Витя отвёл Тамару в сторону и шепнул:

— Я, это, ничего не говорил ночью… во сне просто бредил…

Она понимающе улыбнулась.

Глава 19

— Это несправедливо! — закричала Ню, вскакивая с места. — Почему только отличники едут?

Ирина Витальевна шумно выдохнула:

— Жвалевская! Опять! Когда же ты угомонишься со своей справедливостью!

— Если хочешь, то можешь вместо меня поехать, — сказал Лёша, надеясь, что его предложение посчитают благородством, а не попыткой трусливо сбежать, чего на самом деле очень хотелось.

— Никто ни с кем меняться не будет! — отрезала директор. — Нечего выдумывать!

— Это дискриминация! — не унималась Ню.

— Да что с тобой делать-то! — не выдержала Ирина Витальевна. — Езжай, если хочешь! Только помолчи!

Собрание в актовом зале, названное по старой привычке линейкой, Лёшу не радовало. Душно. За окном апрель месяц с ярким солнцем. Самое время идти по улице, подставляя лицо солнечным лучам, мороженого купить. Можно велик из подвала вытащить. Снег-то растаял. Да много чем ещё можно заняться вместо занудной болтовни, а главное вместо предстоящей поездки, в которую только Ню и рвётся.

Дело даже не в погоде и не в том, что всю затею Лёша считал глупой, а в том, что он боялся ехать туда, к ним. Те, другие, жили в своём собственном мирке, «за линией», то есть за железной дорогой. Там, у них была своя школа, Елисаветинская гимназия, свой театр, завод по сборке электроприборов и всё остальное, что необходимо для жизни. Им вовсе не нужно пересекаться. И они бы никогда не пересеклись, если бы не седьмая школа, ставшая школой-побратимом для детского дома из соседнего посёлка. Ирина Витальевна не смогла принять поражения и объявила сегодня на линейке, что отныне их школа становится побратимом для Елисаветинской гимназии.

— И пусть седьмая утрётся! — шёпотом продолжил директорскую фразу Витя. — Мало нам Коноваловой.

В пятницу после уроков намечалась поездка-знакомство. Особая честь предоставлялась отличникам. Лёшу пробрал холод. «За линией» он бывал лишь раз, лет в шесть. Тогда казалось, что идти нужно далеко-далеко, крепко держась за мамину руку, словно за волшебную нить. Отпустишь — навсегда потеряешься в чужом незнакомом месте. А вокруг никого. Только они.

Первым делом посетили театр, артисты которого много говорили и почти не двигались. Следом — кафе. Мама хотела научить Лёшу толерантности и сочувствию, но кафе вызвало лишь страх. Тёмное помещение, в которое их за руку проводил официант.

— Мама, мама, — заволновался Лёша. — Почему здесь так темно? Включи свет, мама!

Она сказала, чтобы он не боялся, что со светом конечно же всё в порядке. Просто это особенное место. Здесь можно погрузиться в их мир, понять, как живётся им. Лёша не хотел понимать. Он хотел на свет, на волю. Долгие полчаса он просидел за столом, даже не попытавшись отыскать в темноте тарелки с едой.

— Ты понял? — по дороге домой спросила мама. — Что они чувствуют?

Лёша кивнул и прошептал:

— Это очень, очень страшно.

— Зачем нам эти слепые? — выкрикнул с последнего ряда неизвестный.

— Правильно говорить не слепые, а незрячие, — поправила его Кристина Стремоусова, умница и отличница.

— Одна фигня!

— Ребята, как вам не стыдно! — не выдержала учительница литературы Инесса Львовна. — Это же очищение души! Возможность не зачерстветь в своём цинизме! А вы! Эх, вы…

— Заставить полюбить невозможно. Также как насильно взрастить в человеке сочувствие, гуманизм, патриотизм и прочие «измы».

Ню внимательно вслушивалась в разговор. Автобус только-только отъехал от школы, а она никак не могла успокоиться. Раздавшийся позади голос отвлёк от волнительного предвкушения новой встречи. Физик Андрей Павлович имел склонность к философским рассуждениям, отчего его уроки превращались в настоящие диспуты, где каждое мнение имело право на существование. Сама физика от диспутов страдала. Ему бы вести литературу или историю. Но судьба распорядилась иначе.

— Но разве не должна школа воспитывать своих учеников? — робко возразила сидевшая рядом Ирина Анатольевна. — Прививать им нормы морали, уважения и любовь к своей родине?

— Сеять разумное, доброе, вечное? Должна! И просто обязана! Только исподволь через литературу, историю, природу родного края, а не в лоб — вот, тебе, дорогой мой, человек с инвалидностью! Давай, люби его и не притесняй! Смешно!

Ню жадно вслушивалась в разговор, впитывала всей душой. Не столько из-за высказанных физиком мыслей, сколько из-за того, что вёлся этот разговор с Иришкой (а как иначе называть молодую неопытную учительницу?). Уже давно ум Ню будоражила фантазия на тему запретной любви между пожилым Андреем Павловичем и юной Иришкой. Да и как было не возникнуть подобным фантазиям, если эти двое большую часть времени проводили вместе.

Ню не сиделось на месте. Она вскочила, подбежала к сидевшему возле Лёши Коротаеву,