Развод по-еврейски - Соня Дивицкая

Фашистка снова развернулась и заявила всему автобусу:

– У меня больная спина! Я не обязана думать про ваших детей! Села в автобус с ребенком – сама его развлекай, мамаша!

Бедная мать, чтобы сын не дай бог опять не зашелся, прижимала мальчишку к себе, и шипела ему: чи-ччччч-чи…

– Нечего своих детей сажать на мою шею!

Громко, опять все это было слишком громко, слишком резко, ребенок только начал утихать, а эта… черная опять его испугала, и тут уже, конечно, вся деревня на нее набросилась.

– Ой, ой, ой! Да что ж она делает!..

– От ведьма! Это ж ведьма! Вы посмотрите на нее, она же ведьма!

– Издевается над дитем! Чего ж ты над дитем так издеваешься? Да у тебя своих, что ль, нету?

– А это не ваше собачье дело! – гавкнула фашистка так резко, что мужик, который висел надо мной, не выдержал и рявкнул ей в ответ:

– Заткнись!

Я вздрогнула, десять раз пожалела, что села в дешевый автобус. Брюнетка поднялась во весь свой лошадиный рост, тяжело развернула к народу объемную тушу и объявила:

– Сейчас я вас всех сама заткну!

Тут я ее и узнала. Боже мой… Я узнала ее и подумала – неужели мы все так кошмарно изменились? Может быть, и она тоже смотрит в упор на меня и совсем не узнает.

Виктория, Викуля, боевая девчонка из нашего двора. Она вытащила из кармана удостоверение, сунула в нос мужику и всем, кто сидел рядом. Не знаю, что там было у нее в документах, я не разглядела. Кем она стала сейчас? На ней была форма, она всегда хотела в прокуроры, всегда хотела быть начальницей, но почему тогда едет в этом колхозном автобусе?

Народ притих. Магическая сила корочек сработала. Мужик отвернулся и символически сплюнул, бабенки зашептались, только ребенок продолжал реветь. Мальчик вспотел, мать держала его маленькие ножки, чтобы он опять не ударил по креслу.

– Канфетчку… канфетчку дитю передайтя!.. Передайтя канфетчку ребятенку…

Вместе с конфеткой передали еще у кого что было, печенье, яблоко, платочек, лишь бы как-то отвлечь. Малыш немного успокоился, но дышал тяжело, и я боялась всю дорогу, что сейчас передохнет и снова разревется. Вот так, на нервах, мы и приехали на областной автовокзал.

2

В принципе, все к тому шло… Мать ее воспитывала как бойцовскую собаку. Однажды эта Вика пришла домой в слезах, во дворе в нее кинул камнем соседский Юрка. Мать тут же залепила ей подзатыльник. Не смей реветь! Не показывай слезы врагам! Имей свою гордость! Она приволокла ее назад во двор, как большая тигрица, и мы, еще детсадовские дети, притихли и на всякий случай расхватали из песочной кучи свои ведерки.

Тигрица поймала за шкирку глупого Юрку и приказала дочери:

– Бей!

Викуле тогда было лет, может быть, десять. Она была самая старшая, на целых пять лет старше меня. Длинная, крупная девочка, отличница, помощница, командир какого-то там пионерского звена или отряда… Каждый день она приходила из школы с пятеркой и, сворачивая мимо нашего крыльца к себе, вглубь двора, всегда показывала моей старой бабушке пятерню: по математике пятерка, по русскому пятерка, а было, что по всем предметам сразу. Моя старая бабушка качала головой не столько с восхищением, сколько с тревогой. Пятерок мало, мало женщине для счастья, а может быть, для счастья вообще пятерки не нужны.

Викуля была умная, учеба давалась ей легко. К тому же она была усидчивой, как говорили взрослые, «усидчивая и старательная, не то что ты». Викуля и правда всегда старалась, отчасти потому, что боялась свою мать. Попробуй там не выучи уроки… Тогда, во дворе, мать не отпустила бедного Юрку, она держала его как щенка и давила на Вику:

– Бей в морду!

Викуля стояла вся красная, губы дрожали, руку она поднимала с таким усилием, как будто воздух был резиновый, или как будто ее кто-то за руку держал, не давал ей ударить, пусть даже в ответ. Бедная девочка, она любила кукол, она же больше всех во дворе любила кукол, я уже перестала играть, очень рано, лет в шесть я оставила своих кукол, а большая Викуля играла, она любила их наряжать черт-те до какого возраста, на день рожденья она просила только куклу, кто знает, может быть, она и сейчас покупает себе…

Ударить человека, да еще в лицо, с размаху, на глазах у всех получается не сразу и не у всех. Кто-то рождается без барьеров и с легкостью переступает границу другого человека, а кто-то делает усилие, как будто пробивает стенку. Мать, вероятно, это знала, раз все затеяла. Юрка был той самой недобитой мышью, которую большая кошка дает котенку, чтобы он научился убивать.

– Бей! – подгоняла она дочку. – Надо уметь давать сдачу!

И мы, перепуганные дошкольники, в песочнице, смотрели на Викулю, и у нас у всех в мозгах звенело резиновым упругим мячиком: Дай сдачу! Дай сдачу! Надо уметь давать сдачу!

Зачем она так делала, Викулина маманя? Чего боялась эта женщина? Вы, может быть, подумаете, что ее мать была какой-то уголовницей, бандиткой? Нет, она была обычным инженером, у нас на бомбовом заводе, в смысле… на литейном, который отливал корпуса для военной промышленности. Полгорода работало на этом оборонном предприятии, и все своих детей воспитывали примерно одинаково, по-военному, не каждый выволакивал дите в центр двора, не каждый заставлял бить в морду, но говорили все одно и то же: «Не прощай! Не показывай слабость! Имей свою гордость! Чтобы ни одна скотина не посмела смеяться над тобой»… Смеяться над тобой… Смеяться над тобой… Это самое страшное было для нас, для нашего города, где все гордились нашим бомбовым заводом, но очень боялись, когда над тобой смеются.

Мне казалось, что я не боюсь, что мне плевать, когда показывают пальцем, что я, как все рыжие дети, получила прививку от насмешек еще в раннем детстве, и теперь могу гулять по городу голой, и даже не услышу, кто там, за каким углом надо мной заржал… Мне так казалось. Но почему тогда, в том автобусе, я не встала, не подошла к Викуле, не натянула ей на голову сумку? Почему не сказал ей просто, как мужик тот, «заткнись»?

В тот первый раз Викуля справилась. Она ударила противного Юрку, который вечно нам мешал, по дури, не специально, этот мальчик был не злой.

– Бей в нос! – подсказывала мать. – Бей в нос! До крови!

Викуля ударила в нос, не сильно, не до крови, но барьер взяла. В следующий раз ее ручка уже не дрожала и без проблем пробивала невидимую стенку между собой и другим человеком.

Мать хлопнула ее между лопаток, напомнила, что спину нужно держать прямо, смотреть на всех нужно смело, с гордо поднятой головой. «Ты – самая умная, самая сильная, самая красивая, помни это и никому не позволяй себя унижать». Как мать Наполеона эта советская служащая вела себя с дочерью. К чему она ее готовила? К прокурорской должности? К тому, что мир жесток? Не так уж, если честно, был он и жесток. В нашем маленьком дворе, где смыкались несколько старинных кирпичных домов, заселенных коммуналками, копошились по сути дела безобидные созданья. Ветераны войны, старики уже все, их жены, бабки-пенсионерки, рабочие и служащие с бомбового завода, медсестра с шофером, даже жена уголовника у нас была милашкой, а уголовника мы вообще не видели, он все время сидел. И в этом обществе мать Викули была звездой.

Это была красивая крупная женщина. Каждый день она возвращалась с работы мимо нашей ментуры, вся милиция и алкоголики, которые сидели пятнадцать суток, выворачивали за ней шею. У нее всегда были красивые платья, как в журнале Бурда, она сама их шила, очень хорошо, как настоящая портниха, и вязать она тоже умела, и все эти