Развод по-еврейски - Соня Дивицкая

– И на следующий год буду поступать! – говорила Викуля, – и на третий год буду! Пока не зачислят меня, я их в покое не оставлю.

Чтобы не терять время, она уехала из нашего городочка, пошла учиться в юридический техникум. Отец ее повез к автовокзалу на своем мопеде, куда-то в глубину провинции увез ее автобус. Вскоре я тоже оставила наш старый двор. Умерла моя старая бабушка, я переехала жить к родителям, потом совсем уехала из города. Я слышала, что Вика поступала на свой юрфак еще раз, но снова не прошла. Не знаю, чем закончилось, не знаю, как ее карьера развивалась, с тех пор мы с ней больше ни разу не виделись.

Наш двор остался, но теперь он другой, сейчас там кругом руины и очень тесно от гаражей, которые построили новые жильцы, они перебирались в наш городок из умирающих ближайших деревень. Убрали стол для домино и в карты тоже не играют, детей во дворе больше нет, никто не лупит мячиком по старинным стенам, никто не прыгает в резиночки, мой бывший палисадник превратили в склад стройматериалов, завалили его песком, мой пенек в этом хламе не найти. Поумирали старухи, и ветеран с янтарным мундштуком давно переехал за речку, на кладбище. Юрка, кстати, тот мальчик соседский, на котором учила давать сдачу Викулина мама, остался, он так и живет там в углу в старой каморке, теперь он тихий безобидный алкоголик.

В наш городок я приезжала только мельком, на выходные. Я поступила в тот самый университет, куда хотела Вика, только не на блатной юрфак, а на другой, совершенно непрестижный факультет журналистики, где не было такого страшного конкурса. В двадцать лет понесло меня замуж, я ждала ребенка, и все мои мысли были в будущем, не в прошлом, поэтому я никогда не вспоминала старый двор, соседей, Викулю, детство, как видите, там особенно и нечего было вспоминать. И вдруг однажды на улице меня остановил ее отец. Я узнала издалека большого человека, который вел по тротуару старый ржавый мопед.

Я боялась упасть, поскользнуться. Шел мокрый снег, на дороге был лед, солнце скрылось, я была вся закутанная, не представляю даже, как он меня узнал. Я поздоровалась, смотреть на него, на его дохлый мопед было грустно. Он сильно постарел, сгорбился, в широком дождевом плаще поверх пальто он был похож на покосившийся сарай. Тот самый плащ, в котором ездил на рыбалку, был на нем, я вспомнила. Его большие губы скомкались в синюю гримасу, он хотел улыбнуться, но у него не получалось, как будто он висел на брусьях, но подтянуться не осталось сил. Мне нужно было срочно убегать, оставить его на мокрой улице, но он не отпускал, взял за руку, он сам меня спросил:

– Ты слышала, что случилось с Викулей?

Я слышала, увы, я уже все слышала, сплетни у нас разлетаются быстро. История была кошмарная. Виктория сделала криминальный аборт на очень большом сроке и чуть не умерла. Ее успели перекинуть из подпольной клиники в больницу в тяжелом состоянии, и понятно, что детей у нее больше быть не могло. Весь город это обсуждал, само собой, я тоже знала, и несмотря на весь ужас, эта история показалась мне глупой и бездарной, как тюремные песенки про сына прокурора.

Ей исполнилось двадцать шесть. Она пролезла в органы, получила погоны, начала там карьеру и забеременела от начальника. Красивая, сильная, умная, молодая… Она была, конечно, лучше его жены, и лучше других своих коллег, она была уверена, что все они останутся внизу, что она обойдет их по службе и по любви, и что начальник с женой разведется, поэтому она полгода спокойно носила этого ребенка и радовалась, что будет сын.

«Бедная девочка», – плакал ее папа, и он был прав, он был на сто процентов прав. Она была такая же наивная и сильная, как ее мать. Вы же помните ее кукол?.. Она до семнадцати лет берегла своих кукол, потом уже все эти люди в погонах, эта страшная система проглотила ее. Как только Викуля устроилась в прокуратуру, она начала превращаться в бультерьершу, она переносила могущество системы лично на себя, ей казалось, что она тоже монстр. Она менялась даже внешне, лицо ее стало таким как у всех там: черные волосы, тугой лошадиный хвост, холодные глаза, надменная усмешка, красная помада… Она же, в сущности, была неискушенной бабой. Двадцать шесть! Все ее глупые подруги уже были замужем, многие и не раз, все завели детей от ближайших самцов, а она не спешила. Викуля не хотела ближайшего самца, ей нужен был мужик с горы, с вершины, в девяностые это было особенно модно, так же модно, как служба в органах.

Зачем? Зачем он нужен, мужчина с властью и деньгами? Чтобы хвалиться, чтобы показывать подругам, гордиться, пользоваться, тратить деньги… и лечиться. Да, лечиться… Счастья и любви с начальником не будет. Почему, почему!.. Потому что жизнь с глыбой цемента убивает женский организм, секс с гранитным памятником вреден для женского здоровья. И мать ее предупреждала:

– Не связывайся с женатым, имей свою гордость…

Викуля не слушала, она уже не боялась свою мать как детстве.

– Я не хочу как ты, жить с бабой в брюках! Я не хочу, чтоб мой мужик всю жизнь стирал мои трусы!

В общем, она ждала полгода, а потом потребовала, чтобы мужик ускорился с разводом. Шутила даже, прокурорский юморочек появился у нее:

– Ты там давай уже… со сроками определяйся.

Начальник принес ей деньги. Денег было достаточно, чтобы она купила хорошую квартиру недалеко от службы, чтобы она спокойно растила ребенка, пока будет длиться декрет, год, два или три, как захочет. Начальник обещал, что у ребенка будет все, но жениться и регистрировать сына на свою фамилию отказался, объяснил, что это помешает его карьере. Да и зачем? К чему формальности? У нас и так все хорошо…

Все было хорошо, начальник не врал, ведь правда же, все было хорошо! Викуля была здорова, беременность без патологий, нужно было брать деньги, спокойно рожать, устраивать жизнь… Да, я, беспринципная мямля, так бы и сделала, а сильная Викуля не смогла.

Направление на аборт, точнее, на искусственные роды, ей не дали, она орала как могла там, в женской консультации, но взять врачиху глоткой не удалось. Тогда она нашла другого доктора, он сам и вызвал скорую, когда понял, что Викуля у него умирает.

Я не хотела все это выслушивать, тем более от ее отца, тем более перед своими первыми родами, но он не отпускал, он держал меня за руку и выталкивал из себя ненужные мне совершенно страшные слова:

– … и ребенка зарезали, и она инвалидом осталась. Вот, что она наделала… Убила всех нас.

Он посмотрел на мой живот, который уже не скрывало зимнее пальто, и улыбнулся.

– Прости… Я тебя на холоде держу… Иди, дай бог, чтобы у вас все было хорошо…

Бамбина! – я вспомнила, как он меня называл в детстве, – Бамбина! То самое словцо, которое тогда в СССР казалось мне смешным и иностранным.

Он умер через несколько лет, Викулин отец. Сразу вслед за женой. Ее матери было всего ничего – шестьдесят с небольшим, отец был немного старше. Говорят, что они попивали на пару, особенно мать. Королева нашего двора спряталась от людей. Бомбовый завод давно закрыли, как всю оборонку в то время, она ушла на пенсию и перестала выходить из дома. После ее смерти Викуля страшно на отца обиделась, она его ругала за то, что он разрешал матери пить, поэтому на похороны к нему она не приехала, его хоронили соседи.

Прошло сто лет с тех пор, я никогда не вспоминала ни пистолет, ни мопед, ни карасей, ни Викулю, пока не встретила ее в том