Развод по-еврейски - Соня Дивицкая

более Люба и работа – это вообще не рядом. К сожалению, Зинка уже загорелась, а меня, как всех клиентов на массажном столе, она не слушала. Полковник дал ей денег, она открыла фирму, а через год рассталась и с Любой, и со своим Полковником. После банкротства Зинка вернулась в свой массажный салон, а Люба стала в козлиную позу и всем жаловалась, что хитрая Зинка у нее украла идею, вынюхала технологию, эксплуатировала ее, зажала долю в бизнесе…

– Я ей зажала долю в бизнесе! – возмущалась оскорбленная Зинка. – Какая бессовестная! Ни копейки не вложила, повесила на меня все долги фирмы, и я же ей зажала долю!.. А сколько она вытянула у меня на личные расходы? Это мы не считали. Я же фактически ее содержала! И ни разу ни слова не сказала про деньги! У Любы дети! Я за ее детей беспокоюсь, как они там, что поели…

– Дети! – подскочила к нам распаренная Верка. – Да что там дети? Ей на всех плевать! Мне даже неудобно говорить…

– Говори, говори, – подмигнула ей Ксюха. – Я б ее вообще убила на твоем месте.

Верка покосилась на дверь вульгарного магазина и наклонилась к нам.

– Мне аж противно было раз… Мы с ней по городу мотались… Купили там в кондитерской эклеры. Две порции, я заплатила, по два эклера в пакетик. Приехали ко мне, она тут у меня детей своих оставила. Я ж думала, мы сейчас все вместе сядем!.. Чайку с пирожницем попьем!.. И что вы думаете? Она свои эклеры в машине сожрала! Я обалдела! Дети бегают у меня по кафешке, а Люба сидит в моей тачке, смотрит на них и жрет пирожные!

– И приговаривает, как ей вкусно… – кивнула Зинка. – Знаем, знаем…

– Точно! Жрет и тащится: «Ах, какие вкусные эклеры! Жалко, что такие маленькие! Люблю эклеры – аж дрожу!» Я говорю: «Ты че, мать, детям сладкое не оставила?» А эта сволочь, знаете, что заявила? «Им все равно что есть! Они в эклерах ничего не понимают. Они, – говорит, – набегались, че хочешь щас проглотят. Я им картошку фри нажарю». А?! Какова?

Зинка схватилась за сердце. Верка выдохнула и чуть не заплакала.

– Вы представьте, какая я тупая! Я ж тупая! Ведь меня после таких ее слов даже не тюкнуло!.. Даже не тюкнуло, что она и со мной так же может!

Кстати, Люба была на счет детей всегда спокойна, мелочи не драматизировала, сентиментальностью излишней не страдала.

– Что дети? – рассуждала Люба, – Посидят на оладьях, ничего с ними не случится. Вон я, как жила? Все лето на огороде, кверху жопой, то сорняки, то жучков собирать. Брата нянчить кому? Мне. Мамка на ферме с ранья. Папаня пьяный придет, на кого с ремнем кидаться? На меня. А этим что? У них тут секция, школа городская, в парке гуляют, на пляж побежали… А я все лето жуков с картошки собирала!

Зинка не могла приходить с пустыми руками в дом, где дети сидят на оладьях. Каждый раз она тащила Любке что-то из своего холодильника: бутылку молока, цыпленка, апельсины… Зинка постоянно вспоминала себя в тяжелые времена после развода. Сын у нее просил футбольный мяч, а у нее не было денег не то что на мяч, а даже на фрукты. Она объезжала на велике заброшенные дачи и собирала там яблоки. Когда сын ее достал своим нытьем про мячик, она его на рынок снарядила, яблоки продать: «Продашь яблоки и купишь мяч себе». Поэтому все Любкины трудности Зинка автоматически примеривала на себя, она была уверена почему-то, что Люба тоже будет крутиться в этой ситуации, как она в свое время крутилась. В общем, как говорит наша Ира-психолог, Зинка экстраполировала вовсю.

– Идем с Полковником в магазин… – объясняла она ситуацию. – Я один пакет себе, другой для Любы набиваю. Полковник спрашивает: у меня теперь что, две семьи? Я ему говорю: потерпи, скоро у нас с Любой бизнес наладится, нам надо только немножко поработать…

– Поработать! – засмеялась Ксюха. – Я ей сколько раз предлагала: «Приходи, помоги мне убраться, мне ж все равно за уборку платить, хоть какая копейка тебе»… Хрен вам!

– И берет у меня пакет – как будто я должна ей! – удивлялась Зинка. – Как будто так и надо! Она не представляет даже, как мне тяжело все это давалось! Мне что, приятно, что ли, было каждый раз с Полковником объясняться, оправдываться?

– Нет, вы не правы, девочки! – очнулась Ира, она как пьяная сидела после Веркиных шедевральных пельменей. – Да, Люба никогда не будет напрягаться. Вы знаете ее, она бумажку не поднимет с пола лишний раз, ей наклониться неприятно, у нее очевидное отвращение к работе… Но, девочки… Это не лень! Это не просто лень, это детские травмы!

– Замолчи! – цыкнула на нее Верка. – Травмы она тут выдумывает! Задолбали уже своими детскими травмами!

– Я же думала: ведь у нее же дети! – не унималась Зинка. – Дети – это же такая мотивация! Я когда осталась одна с маленькими, у меня столько энергии сразу появилось! Сижу, считаю деньги, думаю, ну что мне делать, что мне делать через месяц? И тут мне сразу мысль: что ты умеешь? Я умею вязать хорошо. Отлично! И побежала по району, объявления расклеила: «Уроки вязания, триста рублей час». И на каждое объявление прилепила маленький цветочек, вязаный…

– Мама дорогая! – мы все аж прослезились. – Как это мило! Как трогательно, Зина!..

Зинка улыбалась. Она любила вспоминать свои тяжелые времена. Кризис для нее, как для многих из нас, был самым лучшим допингом. Жаль только, Зинка не поняла одну простую вещь: Люба другой человек, работать она не любит, потому что работа для нее – это не только напряг, это еще и позор, унижение, рабство. В детстве, тут Ирка права, в детстве своем деревенском она насмотрелась, как пахала ее мать в колхозе за гроши, на свиноферме, оттуда прибегала на свое хозяйство, дом, куры, поросенок, огород… Фуфайка, сапоги, в грязи все время, ноги отекли, спина больная… Люба так не хотела.

Люба мечтала из деревни сбежать. Как многие, как почти все советские сельские девочки, она хотела в город, куда-нибудь вахтером, менеджером в офис или продавцом в ларек, куда угодно, только чтобы в тепле, на заднице сидеть и ничего не делать. Все понятно… Вместе с подружками она поступила в кулинарный техникум, мать, между прочим, поросенка отдала, чтобы эту двоечницу взяли, но, к сожалению, Люба бросила учиться, сбежала после первой же практики. Заводская столовка не французский ресторан, картошку на пятьсот персон чистить надоело.

– Кухня – рабство! – так наша Люба всегда повторяла – Я им пахать с утра до ночи у плиты не собираюсь!

К сожалению, закрепиться в городе маленькой девочке не удалось, ни в ларек, ни в офис ее не взяли, поэтому пришлось возвращаться в деревню, пришлось идти с маманей на свиноферму.

– Три года я работала в свинарнике! – она сама об этом мне рассказывала. – Три года!.. ты не представляешь, как там воняет!.. Страшно вспоминать…

Я, кстати, представляю очень даже хорошо, как там воняет. Точнее, не там, не на самом свинокомплексе, внутри я не была, но проезжала мимо по трассе, и каждый раз возле указателя «свиноферма, совхоз Краснопольский» скорость приходилось прибавлять, и окна, если не дай бог открыты, быстро закрывать, иначе страшная едкая вонь мгновенно залетала в салон. Вонь была невыносимая, правда. И это с учетом дистанции! От знака на дороге до самой свинофермы оставалось еще с километр.

– Ага… Теперь представь, что там внутри творится! – вспоминала Люба. – Воняет, аж до рвоты. Мне казалось, что я сама вся насквозь провоняла! Мясо с тех пор даже видеть не могу! Меня теперь от мяса аж воротит, три года ела мясо с мясом, панкреатит заработала… Тьфу!

Она не тьфу сказала, а другое междометие, настолько неприятно было вспоминать эти три года в свинарнике. И конечно, все ее мысли были только о том, как поскорее