Развод по-еврейски - Соня Дивицкая

что у нее нет больше денег снимать жилье и себе, и Любе, и пока у них тяжелый период… О! Этот блаженный тяжелый период!.. пока нет денег, жить можно вместе, в Любином коттедже, то есть не в Любином… Короче! Ира попросила Любу отдать ей второй этаж. Она с детьми на первом, а Ира с сыном на втором, не долго, только на время, пока прибыль еще не пришла… Прибыль! Прибыль, родная! Где же ты ходишь?..

Это Ксюха шутила, поглядывая то на свою лавчонку, то на поганый магазин с развратным бельем. За час, что она просидела с нами, у нее не было ни одной клиентки, все барышни клевали на похабную рекламу золотыми буквами «люби себя» и уходили к конкурентам за модными труселями.

Умотанная Верка собирала грязную посуду, она присела к нам на секунду передохнуть, продолжая бухтеть о своем:

– … возвращаюсь – у меня волосы дыбом! Мяса нет, холодильник пустой, в кассе недостача… Она на что надеялась вообще? У нее голова есть на плечах?

– Не пустила… – улыбалась блаженная Ира. – Она мне сразу ответила: нет, мы не можем жить в одном доме, это неудобно.

– Свинья! – ругалась Верка, смахивая со стола. – Хамка! Овца! Проститутка!

– Нет! Не говори так! – заступалась наша жертва за свою мучительницу. – Это правильно!.. Люба все правильно сделала. Я всегда стесняюсь, иду на поводу, не могу сказать «нет», меняю решения… А Люба… Люба просто отрезала: «Нет, это неудобно».

– Кому неудобно?! – влезла Ксюха, со злостью поглядывая на мертвую дверь своей лавочки. – Кому там было неудобно, она не уточнила? Ей с мужиками встречаться неудобно, а тебе жрать нечего!

– Девочки… – шептала многострадальная Ира, – подождите… Я на Любу не обижаюсь. Меня ее ответ восхитил! Как легко она это сказала… «Нет!»… Просто «нет!». «Неудобно» – и все, и не надо никаких объяснений.

Люба не могла отдать Ирке свой второй этаж, у нее же на втором ночевал садовник и прочие кандидаты в мужья, если Люба пустит Иру в дом, да еще с ее сыном-подростком, дом превратится в коммуналку. И как тогда одинокой женщине устроить личную жизнь?

В очередной раз бедной тощей Ирке пришлось завязывать и с бизнесом, и с дружбой. Она забрала непроданные коробки с кондитерской отравой, сказала, что фирму закрывает, и что им с Любой нужно сверить кассу, пересчитать долги. Долги! Какая прелесть!.. И тут же маленькая толстая глупышка Люба перестала отвечать на телефон. Разговаривать с Ирой, тем более считать какие-то долги она отказалась, а ко мне прибежала за индульгенцией, точнее, перехватить немножко до лучших времен.

– Мы с Ирой в расчете, – уверяла меня Люба. – Я ей идею подарила! У нее остался бизнес и товар, кто виноват, что прибыль не пришла?

– Как дела на личном фронте? Есть жених? – я не знала, что еще ей сказать.

– Да есть вариантик… – поморщилась Люба. – Инженер… На дачу возил к себе, дача в деревне, красивое место, на пенсии туда переехать хочет… Речка, дом большой, мастерская там у него… Малой у меня сразу на эту мастерскую повелся, они там что-то чинили вместе… Домой приехали, он сразу ныть мне начал. Аж в слезы! «Мама, я хочу такого папу! Чтобы он со мной мастерил, чтоб со мной разговаривал»… Он хочет такого папу! Куда мне, блин, в деревню отселяться? Нет, я пожить еще хочу… Я себя в жертву приносить не собираюсь… Мне мужичка помоложе надо, лет сорок, максимум сорок пять…

– Мадам! – я обалдела от ее заявок. – Ты паспорт свой давно смотрела? Тебе самой ты помнишь сколько? Тебе сорок уже, дорогая! Мужичка помоложе ей подавай! Тогда иди, рожай ему! Зачем ты, старая корова, да еще с двумя детьми, молодому мужичку нужна?

Люба хлопала глазами как телушка, она не понимала в принципе, о чем я говорю. Все в этом мире созданы, чтобы дарить счастье Любе, ей в голову не приходило, что счастье подарить должна она. О чем это? Она не соображала. Вручила мне пакет своих ватрушек, безумно вкусных и безумно вредных, получила немного денег в помощь своим голодающим детям, и почапала в домашних шлепанцах на каблучках, с которых у нее свисали чумазые пятки.

– Тупая скотина! – плевалась Верка, энергично орудуя шваброй. – Ох, как она себя любит! Ох, как она себя ценит! Эта жадная тварь!

– Нет! – улыбалась великодушная Ира. – Люба совсем не тупая. Благодаря Любе я получила столько инсайтов! Поэтому я на нее не злюсь, я даже благодарна. Я оставила торговлю, нашла любимое дело, разобралась в себе, я вышла замуж, перестала придираться к сыну, и все это благодаря Любе.

– Бред! – гавкнула Верка на нашу мазохистку. – Воровка твоя Люба! Обычная воровка! У меня муки было на полгода, она ее за два месяца угнала всю!

– И мне еще за массаж должна! – приплюсовала Зинка. – Я ей пять сеансов сделала! Что это было со мной, сама не пойму. Я ее кормлю, пою, потом еще и целлюлит ей разбиваю, а она лежит, приговаривает: «Какие ручки у тебя, Зина! Какие ручки!»

Зинка рассмеялась, тряхнула копной блондинистых, отросших за зиму волос, после своего банкротства и развода она выглядела помолодевшей. Верка, кстати, тоже выглядела лучше, чем до погрома, похудела, зарядилась, и даже темпераментная брань, которую я тут пытаюсь культурненько перевести, совсем ее не портила.

– От чудо-чудное! – ругалась Верка. – Смелая женщина Люба! Научила нас жизни! Люби себя, а после хоть потоп! А то мы без нее не знали! Где она эту мысль оригинальную подцепила? В свинарнике своем вонючем, что ли?

Где наша Люба научилась себя любить? Сейчас расскажу. В деревне, еще в детстве, у соседки. К соседке они с матерью бегали прятаться от папеньки, он у них был запойный, и они постоянно от него убегали по стежке через огород. Мать хватала на руки маленького брата, Любка бежала впереди, отец кидал им в спину кирпичи, лопату, полено…

– Да он и топором мог запустить! – рассказала мне Люба. – Ему что под руку попало, то он и кидал.

Соседка постоянно ругала маманю:

– Что ж ты себя не любишь, не жалеешь? У тебя ж дети! Надо себя хоть маленько любить! Надо себя поберечь! Сдай ты его хоть на пятнадцать суток, поживи хоть недельку в покое!

Маманя любить себя не умела. Она привыкла жить в навозе, про несчастье или счастье, про любовь к себе деревенской бабенке размышлять было некогда. Где она могла это делать? В свинарнике? В курятнике? Или в коровнике?

Когда Любка подросла, отец перестал драться с матерью и переключился на нее. Однажды, ей тогда было пятнадцать, она пришла домой из школы на пару часов позже обычного. Был последний звонок, восьмой класс, выпускной, дети погуляли немножко у речки всем классом. Любка поднялась на крыльцо, дверь открыла – и папаня встретил ее кулаком в челюсть.

– Так вломил мне, что я с крыльца полетела аж до калитки! – вспоминала Любка, под чаек и пирожок. – Мало того, что больно… Обидно-то как!

Ей было обидно, она побежала в сарай, схватила вилы и уперла их папеньке в пузо. Маленькая румяная девочка, длинные волосы, светлые, вьются, еще не крашеные в развратный рыжий, джинсы сидят смешно, как панталончики на пупсах, в руках держит вилы, прижимает к забору родного отца и шипит в его пьяную рожу как звереныш: «Еще раз вдаришь – заколю!»

После этого отец ее больше не трогал, мать побивал, а к Любке не придирался, себя она отстояла. И у нее появилось что-то похожее на достоинство и уважение к себе, к себе родной, граничащее с легким презрением к испуганной безвольной матери. Уже тогда она и начала всем повторять вслед за соседкой: «Надо себя любить, хоть маленько», да и вообще любую другую пургу Любка несла важно, уверенно, поэтому ее идейки насчет бизнеса так легко и покупались.

Лично у меня никаких бизнесочков с Любой не было. Я ей дала немного денег, не в долг, а просто так, на переезд.