Развод по-еврейски - Соня Дивицкая

ажурные джемперочки и юбки на складочках она умела носить эффектно с высоким каблуком и с гордо поднятой головой. Ее глаза меня, малышку, изнеженную старой бабушкой, пугали, мне казалось, что тетенька злится, но вдруг она снисходительно улыбалась в мою сторону, и я бежала к зеркалу, пытаясь повторить ее прическу. У нее была модная прическа, все тетки стриглись, а она носила длинные темные волосы и закручивала их вокруг головы как корону.

Королеве нужна свита, видимо, поэтому летними вечерами мать Викули выходила во двор играть в домино. Кто-то из мужиков выносил ей стул, тяжелый деревянный стул с высокой спинкой, он остался в коммуналке от тех еще времен. Она сидела во главе стола, не чураясь наших старух и краснолицых мужичков, смеялась над их шуточками, непонятными нам, детям. «Ленин всегда с нами!» – я только это запомнила, как она хохотала и хлопала, когда кто-то, вывешивая огромное трехспальное покрывало, сказал: «Ленин всегда с нами!» Мы играли тут же рядом в мячик или в прыгалки и приходили в восторг, когда она лупила по красной морде своим карточным веером нашего дворового алкоголика.

Ее муж, добрый большой человек, в это время развешивал бельишко, отжимая сильными руками пододеяльники, ночнушки и трусы. Когда начинало темнеть, он выносил ей шаль на плечи, и укрывая, целовал в висок, шутил: «Не отморозь, звезда моя!» Он казался нам добрым, потому что улыбался, и потому что у него все было большое, глаза, губы, большие руки, и сам он был для меня страшно высокий, чтобы ответить на его улыбку, мне приходилось задирать нос.

Иногда в их отдельный крошечный дворик, который они отгородили возле своей квартиры, приходила старуха. Это была очень древняя сгорбленная бабка, которую я боялась. Таких старух сейчас совсем нет, их и раньше было не много, молчаливые, темные, сухие, они появлялись откуда-то из деревень, всегда в черных юбках до пола, в черных платках и в черных, истертых до блеска плюшевых кацавейках. Такая бабка иногда являлась в дом к викулиным родителям, стучалась в низкие полуподвальные окна, и каждый раз королева ее прогоняла. Старуха удалялась быстрыми шагами как приведение, шептала что-то на ходу, а ей вдогонку летело громогласное «чтоб я тебя больше не видела»…

Говорили, что это была нянька Викулиной мамы, какая-то дальняя родственница, и что на старости лет она стала слегка сумасшедшей, по праздникам, по большим церковным праздникам приходит в город и сидит рядом с нищими у базарных ворот. Викулина мама стеснялась свою старую няньку, потому и орала:

– Мне ничего не надо! Не смей меня позорить на весь город!

Королева боялась позора? Боялась, что в нее будут тыкать пальцами? Кто? Дворовая свита? Может быть… Я не знаю, чего они боятся, эти сильные гордые люди. Чего боится гордый человек? Какие страхи прячутся за бетонными лицами? Может быть, вообще вся эта гордость – только инстинкт, обычный инстинкт самосохранения, доведенный до абсурда, и как все чрезмерное, вместо того чтобы беречь, гордость начинает разрушать.

Не знаю, почитайте про гордость умные книжки, если честно, весь предыдущий абзац – не совсем характерное для меня обобщение, я стараюсь избегать подобных сентенций в своем скромненьком женском быту. В жизни и так много слов, я не хочу забивать в свой текст непонятную абстрактную лексику, я хочу, чтобы жизнь моя, в том числе и на этих страницах, была простой и приятной. Поэтому оставим только самое необходимое, только самое простое…

Оставим двор, двор старого купеческого дома из красного потертого кирпича… Дрова… Дров было много, их складывали по периметру, а в центре была колонка, у колонки яблоня… Оставим мой пенек, он в стороне стоял, у нашего крыльца, в отдельном палисаднике… Я на пеньке играла в алюминиевую кукольную посудку, одна, как мышь, когда большие девочки меня в свою игру не принимали. Оставлю хрустящую теплую корочку настоящего черного хлеба, политую маслом подсолнечным, натертую чесноком… Хлеб выносила к пеньку моя старая бабушка… Оставлю рыбу… жареную… Да, забудем гордость на минутку, вспомним рыбу, золотых карасиков, сладких, горячих, только со сковородки, которыми нас угощал Викулин отец.

Летом он садился на мопед, брал удочку, самую обычную бамбуковую с поплавком из гусиного пера, и уезжал на рыбалку. Вечером возвращался с ведром карасей, сам их чистил и жарил тут же во дворе на керогазе… Не помню точно, что такое керогаз, возможно, это тот же примус? Синий огонь, воняет бензином… Забыла уже, прошла сотня лет… Забыла, как он называл меня… смешным иностранным словом, мадмуазель или синьорина… Нет, не синьорина… Леди? Может быть… Леди, давай свою тарелку? Не помню точно, как он меня звал… Помню ведро с карасями, от ведра пахнет речкой, сковородка чугунная, черная от нагара… Мука рассыпается, масло шипит, внизу под столом на газете рыбьи кишки и воздушный пузырь… В форточке появляется женская рука и быстро окно закрывает, чтобы вонь не летела в квартиру.

Пусть воняет!.. Пусть коптит керогаз! Пусть пахнет бензином и жареной рыбой, пусть остается мой пенек, мой широкий пенек у палисадника, на котором я сидела с тарелкой… Пусть мать моя с работы возвращается, и в сумке у нее лежат ватрушки сахарные сдобные по двадцать две копейки… И пусть мы все останемся детьми, еще хотя бы на минутку. Еще минутку! Мы просили родителей не загонять нас домой, когда темнело. Еще немножко! Мы выканючивали свое время, но как только раздавалось из форточки «Вика, домой!» – нужно было идти, однозначно.

Виктория… это было очень красивое и модное имя по тем временам. «Моя мама назвала меня так в честь победы. Моя бабушка получила на дедушку похоронку, а он вернулся…» И дальше шла какая-то героическая пафосная история, у Викули все истории были героические, особой фантазеркой она не была, но все что говорили тогда в школе, она транслировала нам, малышам.

Я слушала ее с открытым ртом, про Зою Космодемьянскую, про Юрия Гагарина и даже про закон Ньютона. Только раз отвернулась, когда Викуля объявила, что Бога нет, им в школе прочитали лекцию, и она тут же во дворе повторила – Бога нет. Я убежала от пугающих слов в свой палисадник, потому что моя старая бабушка ходила в церковь и на ночь читала молитвы. Неграмотная малолетняя мямля, в свои шесть лет я не могла с Викулей спорить, но согласиться и сказать, что Бога нет, я тоже не могла – бабушка говорит, что Бог есть, значит, я верю бабушке.

Каждое лето отец на своем мопеде отвозил Викулю в ближайший пионерский лагерь, где отдыхали дети работников бомбового завода. Я без нее скучала, с ней было интереснее играть, чем с пролетарскими детьми. Без нее во дворе наши дылды начинали ругаться, дразнились, не брали меня, неуклюжую коровенку, прыгать в свои резиночки. Я ждала Вику, заходила к ним во дворик, в закуток у подвала, и спрашивала ее большого доброго отца: «А когда Вика приедет?»

Через месяц-другой она возвращалась и внедряла нам всю пионерскую культпрограмму. Она устраивала во дворе концерты, раздавала нам слова и роли. Начинались какие-то поспешные репетиции, старики выползали со стульями, садились перед сценой, сценой было у нас высокое крыльцо, занавес делали из покрывала… За минуту перед началом мы повторяли слова новой песни, а я все ошибалась, не могла пропеть непонятное мне совершенно…

С неба лиловые падают звезды,

Даже желанье придумать непросто…

Эту строку я запомнила легко, а дальше шло путаное:

На небосклоне небесных квартир…

Что за квартиры? Я никогда в квартире не была, не видела квартиру, тем более небесную, я провела свои шесть лет в маленьком деревянном домике в общем дворе с многоквартирной коммуналкой. И в большом доме из красного старинного кирпича тоже не было квартир, у всех там были комнаты с перегородками и одна общая кухня, поэтому язык у меня заплетался, я не понимала, что говорю, за это