Развод по-еврейски - Соня Дивицкая

Я не ревела, слезы врагу не показала, меня же тоже научили не показывать слезы врагу, я просто убежала на свой одинокий пенек. Давать сдачу меня учили тоже, и про гордость говорила мне мама, но не в коня был корм. Ругаться, то есть говорить плохие слова, и тем более бить человека рукой… Наверное, я робкое холеное дитя, боялась, но еще прежде страха мне мешал мой детский снобизм или какая-то случайно залетевшая в мои мозги эстетика. Бить рукой… это грязно, товарищи, это некрасиво, не женское, не барское дело, мне так казалось. Вульгарный мордобой хорошей девочке не идет, хорошей девочке идет стрелять из пистолета.

У меня в палисаднике был пистолет, не мальчишечий, не боевой, это был пистолетик с вертушкой, изящный, толстенький, как «Кольт», с тугой пружиной. Вставляешь в дуло пропеллер, закручиваешь пружину до упора, нажимаешь курок, и пропеллер взлетает будь здоров как высоко, на два этажа того самого старинного дома. Я почему-то вышла с этим пистолетом во двор из своего палисадника, Викуля позвала мириться, концерт пора было начинать. Зрители, наши дворовые бабки, хлопали, звали на сцену. Дедок-ветеран вытянул деревянную ногу и вкручивал свою «Приму» в янтарный мундштук. Викуля строго выговаривала мне, что я задерживаю всех, срываю им программу, веду себя как маленькая, что обижаться на такую ерунду нельзя, взрослые не обижаются…

Я не обижалась, просто потеряла интерес. Я не хотела петь, но еще не умела посылать всех далеко прямым текстом, поэтому стояла молча и крутила в руках свой пистолетик. Он сам стрельнул, не думаю, что я могла нажать курок специально, это был случайный выстрел. Викуля вскрикнула, закрыла руками лицо. Пропеллер попал ей в губы, слава богу, не в глаз. Ей было очень больно, представляю, пружинка у меня была закручена на всю. Викуля со слезами побежала домой, и я тоже побежала скорее в нашу избушку под крыло к своей бабушке, я знала, что сейчас во двор примчится Викулина мать.

В замочную скважину было видно, как она выскочила тигрицей, спросила старух, кто ударил Викулю, Викуля молчит, у Викули разбита губа… Мать подумала, что кто-то из больших парней ее ударил, настолько сильно все распухло. Бабки сказали, что это я стреляла, и тогда королева ушла. Мы вскоре помирились, в том и дело, помирились спокойно, губа зажила, мы снова играли вместе, я даже запомнила песню, хотя и забубенные слова, но Вика меня научила:

С неба лиловые падают звезды,

Даже желанье придумать непросто.

На небосклоне небесных квартир

Пусть загорится звезда Альтаир.

Каждую зиму у нас на городской площади бульдозеры сгребали огромную кучу снега, получалась гигантская горка, и все дети бежали залезть на нее, кто вперед. Большие девочки влезали первыми, и самая горластая кричала – Я царь горы! Я царь горы! Всех, кто пытался подобраться, большие скидывали вниз.

Я стояла в сторонке, у меня не было шансов влезть первой на гору, да и желания тоже. У меня вообще его нету, чувства горы, этой страсти животной влезть повыше и всех растолкать. С чувством горы уже рождаются, если у вас есть собаки, вы знаете. Когда помет только что появился на свет, штук шесть щенков, а лучше десять, они лежат в одной теплой куче, это еще не совсем щенки, это просто живое месиво неразумных существ. И даже тогда, слепые, без мозгов и без понятий, они играют в гору, и всегда найдется один щенок, не обязательно самый крупный, и не самый сильный, но самый устремленный вверх, такой поганец изо всех сил ухитряется пролезть с самого низа, и успокоится эта маленькая тварь, только когда влезет на голову своим братьям.

Было оно у Викули, это чувство горы? Не знаю. Она стояла со мной рядом, с маленьким равнодушным нытиком, на снежную гору не лезла, только глядела на подруг-ровесниц. Соревноваться с ними она не хотела, ждала, когда уйдут, когда на горке останемся только мы, младшие, тогда ее с вершины никто не столкнет, и она будет кричать – Я царь горы! Сейчас я тут всех заткну!

У меня не было чувства горы, у меня было чувство пенька. Я любила свой пень, широкий как журнальный столик, под яблоней, в укромном темном палисаднике, мне всегда было важно иметь свой отдельный пенек, защищенный от чужих глаз и посягательств. На свой пенек я никого не приглашала, калиточка в наш палисадник всегда была закрыта, но Викуля иногда открывала ее, не спрашивая разрешения, и шептала мне страшные тайны.

На том пеньке она мне рассказала, что у нее есть жених, что он за ней приедет на красной «Яве». Красная «Ява» – это было примерно то же, что Алые паруса, я бегала на улицу, хотела увидеть мотоциклиста, но красной «Явы» не было, однако я каким-то чудом в свои лет десять догадалась, что Викуля у нас как Маугли превращается из волчонка в человека. Она заметно вытянулась, превратилась в высокую, стройную, темноволосую красавицу, у нее появились золотые сережки в ушах, под майкой просвечивал лифчик, застучали по асфальту ее первые каблучки, и было ясно, что скоро она из наших джунглей убежит.

Она собиралась поступать на юридический, все шансы у нее были, она же получила золотую медаль за окончание школы.

– Не получила – вырвала! – уточняла во дворе ее мама. – Сама все сделала, не то что некоторые…

Некоторые, имелась в виду дочка третьего секретаря, партийного начальника, которая на экзаменационном сочинении не написала ни слова. Она так растерялась, что просидела статуей весь экзамен. Ей подносили черновики, то одна учительница, то другая, но девочка не прикоснулась к ручке, ее от волненья парализовало, даже передрать не смогла.

– Ну, и конечно… – рассказывала Викулина мама, – этой поставили пять, ничего удивительного. Все блатные дети получили медали, всем все сделали, а моя Викуля свою медаль заработала сама! Как она там крутилась в этом террариуме – не знаю…

Свою медаль Викуля понесла на юридический, на самый модный факультет нашего ближайшего университета. Все блатные дети пошли на юрфак, все хотели погоны, все хотели во власть, и Викуля тоже хотела носить форму юстиции. Она действительно мечтала стать прокурором! Или судьей. Судья! Отличная работка! Сидишь в красивой черной мантии на троне, делаешь страшную морду и стучишь молоточком. Судья всегда сверху, на горе, остальные под ним. Так думала Викуля, воспитанная сильной, но наивной женщиной. Сила и наивность… А что вы удивляетесь, прекрасно, изумительно испокон веков эти вещи у нас сочетаются.

На юрфак Викуля не поступила, золотая медаль не помогла, ее срезали, как и многих других отличников, у которых родители были простыми смертными, без связей.

– Блатные прошли! – удивлялась Викулина мама, – а мою завалили! Они же вместе контрольную писали! Они же у нее списывали!

Вопрос можно было решить, и не слишком дорого, просто нужно было найти свой блат, попросить, заплатить, это было всем ясно даже в нашем нищем дворе. За столом, где играли в домино, Викулиной маме советовали сходить к третьему секретарю, к отцу той зареванной девочки, которая не могла написать сочинение, она же поступила на юрфак, у папы там друзья, а значит, можно попросить начальника, пусть отсыплет немножко своего блата, в конце концов из одного города девочки, будет у его дочки хорошая подруга. Но что вы… Просить? Унижаться? Предлагать взятку? Викулина мама не умела и не собиралась это делать.

– Во-первых, у меня нет таких денег. А во-вторых, мне не позволит это сделать моя гордость. Моя дочь самая умная, самая сильная, она закончила школу с золотой медалью, она сама заработала эту медаль, и почему я должна после этого?.. Ползти к блатным идиотам?..

Это был шок, первый шок для Викули. Ее вытолкнули с горы, она еще только