Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Муре поднимался на второй этаж и закрывался в своем кабинете – пустой комнате со столом и двумя стульями, ставшей его убежищем, где он прятался от назойливости Розы. Затем, заскучав, он шел в сад, за которым по-прежнему заботливо ухаживал. Марта как будто не замечала настроения мужа, который за неделю не произносил ни слова, – не тревожилась и не обижалась. С каждым днем женщина все больше отдалялась от реальной жизни: когда Муре перестал ворчать и ругаться и в доме воцарилась тишина, она уверилась, что муж, подобно ей самой, обрел свой кусочек счастья. Успокоенность позволила ей окончательно погрузиться в грезы. Муре смотрел на жену – и не узнавал ее, а она улыбалась и не видела слез в его глазах.

Серж окончательно поправился и поступил в семинарию. В его первый учебный день Муре остался дома с Дезире, он теперь часто присматривал за пятнадцатилетней дочерью – слабая умом, она могла утонуть в фонтане или поджечь дом, играя со спичками. Марта вернулась и нашла входную дверь открытой настежь, а комнаты пустыми; спустилась на террасу и увидела мужа в конце аллеи. Он играл с девочкой, сидя на куче песка и заполняя деревянной лопаткой тележку, которую Дезире тянула за веревочку.

– Но-о, но-о! – кричала она.

– Не торопи меня, – увещевал ее отец, – давай заполним доверху… Ты ведь хотела быть лошадкой, ну так жди.

Дезире топнула ногой и с хохотом рванулась вперед. Песок высыпался, и девочка, обежав сад кругом, закричала:

– Насыпай! Насыпай еще!

Муре послушно взялся за лопатку, и Марте стало не по себе. Она не понимала природы своего чувства, но печалилась, глядя на распахнутые двери, играющего с ребенком мужа и опустевший дом. Вздохнув, женщина пошла раздеваться, успев услышать, как стоявшая на верхней ступеньке Роза проворчала:

– Боже, что за дурачина наш хозяин!

Друзья Муре, мелкие рантье, с которыми он ежедневно прогуливался по бульвару Совер, считали, что тот «тронулся умом». Всего за несколько месяцев его волосы поседели, а ноги ослабли. Он больше не был тем злым насмешником, которого опасался весь город. Какое-то время его знакомые даже полагали, что он пустился в опасные спекуляции, потерял кучу денег и теперь не знает, как выкрутиться.

Госпожа Палок – она наблюдала за жизнью сограждан из окна столовой, выходившего на улицу Баланд, – взглянув на Муре, всякий раз утверждала, что он «очень плох», а при виде Фожа не отказывала себе в удовольствии пошутить (особенно если как раз принимала гостей!):

– Наш кюре поправляется, как на дрожжах!.. Уж не едят ли они с Муре из одной тарелки? Если так, бедняге достаются только кости!

Она веселила окружающих и веселилась сама, но была права в одном: аббат – в черных перчатках и шелковой сутане – выглядел теперь великолепно. Он взял в привычку отвечать особой, ироничной улыбкой на комплименты госпожи де Кондамен. Дамам нравилось, что он стал одеваться богато и изысканно, и они не подозревали, как страстно Фожа мечтает о хорошей кулачной драке. Увы, стоило бедняге чуть пренебречь своей внешностью, как старуха Ругон одергивала его. Фожа улыбался и покупал очередные шелковые чулки, шляпу или фасцию: кюре церкви Святого Сатурнина был крупным мужчиной и одежду снашивал быстро.

После открытия приюта Пресвятой Девы все женщины стали его верными сторонницами. Они дружно опровергали гадкие слухи о святом отце, которые кто-то до сих пор распространял по городу. Иногда Фожа казался им излишне суровым, но они его не осуждали – в исповедальне было так сладко чувствовать занесенную над головой карающую длань.

– Знаете, моя дорогая, – сказала как-то раз Марте госпожа де Кондамен, – вчера он меня выбранил. Мог и побить, если бы нас не разделяла перегородка. Да уж, с ним иногда бывает нелегко!

Она хихикнула, с удовольствием вспомнив размолвку с духовником. Госпожа де Кондамен давно заметила, что Марта делается бледной, слыша чужие откровения о том, как именно исповедует прихожанок аббат, поняла, что бедняжка завидует, и со злым удовольствием вдавалась в интимные подробности.

После открытия Молодежного клуба Фожа переменился, став очень добродушным. Этот волевой человек умел смирить свой суровый нрав и сделаться мягким как воск. Он позволил дамам-патронессам рассказать о его участии в благородном деле и подружился с городской молодежью, осознав, что сорвавшиеся с поводка юнцы, в отличие от женщин, не терпят грубостей. Однажды он едва не поссорился с Растуалем-младшим из-за клубных правил и пригрозил надрать ему уши, но совладал с раздражением и первым протянул молодому человеку руку, чем покорил сердца присутствующих. Не всякий на его месте захотел бы приносить извинения «этому болвану Северену».

Женщины и дети стали союзниками аббата, но отцы и мужья все еще ограничивались простой вежливостью. Они не доверяли Фожа из-за его упорного нежелания участвовать в политике. Господин Пекёр де Соле сурово критиковал его в супрефектуре, а Делангр, не защищая аббата в открытую, замечал с тонкой улыбкой: «Поживем – увидим!» Растуали едва не рассорились между собой из-за Фожа – Северен и его мать без конца нахваливали аббата.

– Довольно! Прекратите! Можно подумать, он и впрямь так хорош, как вы утверждаете! – восклицал бедняга-председатель. – Оставьте меня в покое! Я пригласил его на обед, он не соизволил прийти. Мне что, хватать его за руку и силой усаживать за стол?

– Друг мой, при встрече ты кланяешься ему очень небрежно! Потому он и обижается…

В ответ Растуаль только плечами пожимал, а если рядом оказывался Бурде, то оба обвиняли аббата в симпатиях к супрефектуре, на что председательша замечала:

– К вашему сведению, он ни разу там не был!

– Я не утверждаю, что Фожа бонапартист… но он… склоняется в ту сторону… И общается с Делангром.

– А вы?! – восклицал Северен. – Вы поддерживаете отношения с мэром! Конечно, бывают разные обстоятельства… Уж лучше признайтесь, что ненавидите аббата Фожа…

Члены семьи могли сутками дуться друг на друга. Аббат Фениль появлялся в их доме все реже, ссылаясь на подагру, однако дважды был все же вынужден сказать несколько добрых слов о кюре церкви Святого Сатурнина. Аббаты Сюрен и Буррет, как и господин Маффр, соглашались с мнением хозяйки дома, сопротивлялись только председатель и де Бурде. Оба заявляли, что не могут скомпрометировать себя общением с человеком, скрывающим свои политические воззрения.

Хитрец Северен взял моду общаться с кюре в тупике Шевийотт, и тупик вскоре стал нейтральной