Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

class="p1">– А вот и нет! – отвечал Амбруаз. – У них все как в «Кафе де Франс» и «Кафе де Вуаяжер», что на бульваре! Мы пьем пиво, пунш, мадеру, короче, кто что хочет, тот то и пьет…

Гийом не унимался:

– Мне все равно, я ни за что на свете не сделал бы там и глотка. Почему? А вдруг они подлили бы мне какой-нибудь дряни, чтобы заманить в исповедальню? Голову готов прозакладывать, что вы играете в «жучки»[108] и «голубь летает»[109] и проигравший угощает остальных!

Братья смеялись над шуточками приятеля, но справедливости ради разубеждали его, уверяя, что в клубе дозволена даже карточная игра, что ладаном там не пахнет, диваны мягкие, а на стенах повсюду развешаны зеркала.

– Не морочьте мне голову, – упрямился Гийом, – я все равно не поверю, что по вечерам в залах не слышна органная музыка, у францисканцев-то служат – крестят, венчают или отпевают! Я бы и глотка кофе не смог сделать.

– Что правда, то правда, – соглашался Альфонс, – позавчера днем мы с Севереном были в бильярдной и слышали, как отпевают дочку мясника из лавки на углу улицы Банн… Ты ведь знаешь Северена, этот болван вздумал напугать меня, уверял, что гроб может рухнуть мне на голову.

– Вот уж клуб так клуб! – восклицал Гийом. – Ноги моей там не будет за все золото мира! Кому понравится угощаться в ризнице?

Гийом чувствовал досаду: отец строго-настрого запретил ему проситься в клуб, опасаясь, что сыну откажут. И все-таки молодой человек не выдержал: никого не предупредив, он подал заявление в приемную комиссию, членами которой были и братья Маффр. Люсьен Делангр председательствовал, Северен Растуаль был секретарем. Молодые люди оказались в ужасном затруднении: не осмеливаясь вынести положительное решение, они одновременно боялись оскорбить чувства доктора Поркье, человека более чем достойного, любимца светских дам. Амбруаз и Альфонс заклинали Гийома отказаться от своего намерения, намекая, что шансов все равно нет.

– Успокойтесь, жалкие трусы… – отвечал он. – Полагаете, я хочу стать одним из вас? Это был розыгрыш, испытание – осмелитесь вы меня забаллотировать или нет… Уж я повеселюсь, когда святоши откажут мне, а вы, детки, развлекайтесь где хотите, мы больше не друзья.

Отчаявшиеся братья Маффр приступили к Люсьену Делангру с просьбой предотвратить скандал, а тот по привычке обратился к аббату Фожа, к которому питал совершенно ученическое восхищение. Аббат каждый день проводил час, с пяти до шести, в клубе. Он ходил по залу, приветливо раскланиваясь, и иногда останавливался у того или иного столика и несколько минут беседовал с молодыми посетителями. Потом, выпив стакан воды, Фожа устраивался в читальном салоне за большим столом, крытым зеленым сукном, и внимательно прочитывал все газеты, которые получал клуб, – и парижские легитимистские листки, и издания соседних департаментов. Время от времени аббат что-то быстро записывал в блокнот, после чего удалялся, улыбаясь и пожимая руки. Случалось, он задерживался, наблюдая за игроками в шахматы и участвуя в жизнерадостной болтовне обо всем на свете.

Молодые люди, очень его полюбившие, говорили:

– Нипочем не подумаешь, что он священник, когда его слушаешь.

Аббат пообещал сыну мэра, что поможет комиссии выйти из неудобного положения, и на следующий же день встретился с доктором Поркье. Узнав суть дела, тот ужаснулся. Сын решил опозорить седины отца и вогнать его в гроб! Что же теперь делать? Заявку можно забрать, но позорное пятно останется. Аббат посоветовал доктору на два или три месяца отослать сына в усадьбу, расположенную вблизи Плассана, а все остальное пообещал взять на себя. Дело решилось тихо и просто. После отъезда Гийома комиссия объявила, что не будет торопиться и примет решение позднее.

Люсьен Делангр сообщил доктору новости, встретив его в саду супрефектуры, и тот кинулся к Фожа, который, как всегда, в этот час читал молитвенник в беседке на дальней аллее сада Муре.

– Тысяча благодарностей, господин кюре! – вскричал Поркье, кланяясь ему. – Поверьте, самым большим удовольствием для меня было бы обменяться с вами рукопожатием!

– Боюсь, не получится, стена высоковата… – улыбнулся в ответ Фожа.

Но для порывистого Поркье препятствий не существовало.

– Не уходите, прошу вас, я обойду кругом! – крикнул он и исчез, а аббат медленно направился к калитке, выходившей в тупик Шевийотт. Поркье уже стоял с другой стороны и негромко стучал.

– Она заколочена, – объяснил аббат. – Один из гвоздей сломался, но вот другой… Будь у меня чем его поддеть… – Фожа огляделся, заметил лопату и ловко открыл калитку. Он вышел в тупик, где доктор принялся горячо его благодарить. Господин Маффр, находившийся в саду Растуалей, тоже отворил калитку и присоединился к собеседникам. Всех троих очень развеселило это свидание. Они недолго поговорили, а когда аббат ушел, мировой судья и доктор еще некоторое время с любопытством разглядывали сад Муре, по-жирафьи вытягивая шеи.

Муре, ставивший подпорки к помидорным кустикам, онемел от изумления, заметив наблюдателей.

– Ну и ну, – пробормотал он, – они уже здесь. Кюре осталось собрать у меня обе шайки!

XIII

Комната девятнадцатилетнего Сержа находилась дверь в дверь с квартирой аббата Фожа. Юноша выходил редко и почти все время посвящал чтению.

– Ты сляжешь, если не бросишь книжки! – рычал Муре. – Образумься, или я сожгу их все до одной!

Молодой человек и впрямь имел нервический склад характера, по любому поводу раскисал, как девица, мог расхвораться и слечь на несколько дней. Роза поила своего любимчика отварами и гнала Муре прочь, если тот являлся наверх, чтобы «взбодрить сына».

– Не трогайте моего голубчика, вы угробите его жестоким обхождением! – кричала кухарка. – Мальчик пошел в мать, и вы их никогда не поймете.

Серж улыбался. Отец хотел, чтобы после окончания коллежа он отправился в Париж изучать право, но откладывал отъезд, видя, что здоровье у мальчика и впрямь хрупкое. Муре и мысли не допускал о поступлении в провинциальный университет, он был честолюбив и мечтал о преуспеянии сына.

– Если уж кузены Ругоны – один глупей другого! – сделали карьеру, тебе прямой путь наверх! – твердил он.

Всякий раз, когда Муре казалось, что мальчик окреп, он назначал его отъезд на первые числа следующего месяца, но путешествие снова и снова откладывалось – то чемодан не был собран, то на Сержа нападал кашель.

Марта замечала с равнодушной кротостью:

– Ему всего девятнадцать, друг мой, а Париж – опасный город, особенно для молодых неокрепших умов… Серж ведь не бездельничает, даже ты говоришь, что он слишком много времени проводит за книгами.

Серж всегда сопровождал мать в церковь. По