Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Он описал мне всё в деталях… Фениль и слышать обо мне не желал. Этот человек пообещал поднять шум на всю епархию, если кюре стану я. А виноват я лишь в том, что закрыл глаза несчастному Компану… Фениль, как вы наверняка знаете, требовал отдать место аббату Шардону, человеку благочестивому, но, увы, недалекому. Старший викарий намеревался управлять приходом от его имени… Монсеньор отдал предпочтение вам, и я отомщен. Еще раз поздравляю, друг мой… Вы, конечно же, все знали?

– Не в деталях…

– События происходили в точности, как я описал, а просветил меня его преосвященство… И вдобавок пообещал солидное возмещение… Второй старший викарий аббат Вьяль давно хочет обосноваться в Риме, так что место станет вакантным. Но тсс… Вот же денек у меня выдался!

Буррет не отпускал рук Фожа, его широкое лицо лучилось от удовольствия. Дамы не сводили с них глаз – одни смотрели удивленно, другие улыбались, но в конце концов искренняя радость добряка-аббата передалась всем гостям зеленой гостиной. Нового кюре поздравляли теперь почти нежно и по-настоящему искренне. Дамы, шурша юбками, придвинулись еще ближе к Фожа и завели разговор о починке церковного органа, а госпожа де Кондамен посулила роскошный переносной алтарь для процессии в праздник Тела и Крови Христовых.

Аббат Буррет ликовал вместе с остальными гостями, когда уродина Палок тронула его за плечо и прошептала:

– Так что же, сударь, завтра вы будете принимать исповеди уже не в часовне Святого Михаила?

Эта часовня, самая большая и удобная из всех, издавна была территорией приходского кюре и досталась Буррету «в наследство» от Компана, когда тот слег. Он моргал, глядя на госпожу Палок, и явно не понимал смысла вопроса.

– Я хотела узнать, вернетесь ли вы завтра в часовню Святых Ангелов? – уточнила она.

Буррет сделался бледным и молча опустил глаза. У него заломило затылок, как от удара палкой, и он, чувствуя на себе взгляд злобной мегеры, пробормотал:

– Конечно вернусь, сударыня… Приходите в часовню Святых Ангелов, крайнюю слева со стороны монастыря… И оденьтесь потеплее, дорогая, в ней очень сыро.

В глазах старика стояли слезы, он горевал о чудесной исповедальне в часовне Святого Михаила, где во второй половине дня всегда бывало солнечно. До этого момента он ни на секунду не пожалел, что приход достался аббату Фожа, а вот необходимость сменить исповедальню причинила душевную боль и даже заставила думать, что в этой жизни он ничего не добился. Госпожа Палок громогласно поинтересовалась, что его вдруг так опечалило, но он не поддался на провокацию, вымученно улыбнулся и покинул гостиную раньше, чем намеревался.

Аббат Фожа на сей раз задержался надолго, они с Ругоном сидели на диване и рассуждали о том, как важны и даже необходимы религиозные чувства в разумно управляемом государстве. Каждая гостья считала своим долгом проститься с ними низким реверансом.

– Надеюсь, вы не забыли, что должны проводить до дома мою дочь? – игривым тоном напомнила аббату Фелисите.

Он встал и направился к дверям, где уже ждала Марта. Совсем стемнело; они молча пересекли площадь Супрефектуры, а на улице Баланд, перед домом, Марта коснулась руки Фожа, когда он готовился вставить ключ в замочную скважину.

– Не могу выразить, как счастлива вашим успехом! – взволнованно произнесла она. – Проявите же доброту и не отказывайте в моей просьбе, как делали до сих пор. Аббат Буррет не в силах понять мою душу, направляйте меня и подарите надежду на спасение.

Фожа осторожно отстранил Марту, открыл дверь, зажег маленькую лампу, оставленную Розой на нижней ступеньке лестницы, и произнес увещевающим тоном:

– Вы обещали вести себя благоразумно… Я подумаю… Мы еще вернемся к этому разговору.

Госпоже Муре хотелось целовать руки этому человеку, и она ушла к себе только после того, как на верхнем этаже затворилась дверь. Марта раздевалась, не слушая сонного Муре, который пересказывал ей городские сплетни, принесенные из Коммерческого клуба, где он бывал от случая к случаю.

– Аббат Фожа обвел вокруг пальца беднягу Буррета! – в десятый раз повторил он, устраиваясь поудобнее. – Старик слишком уж простодушен! Впрочем, мне нет дела до грызни этих клерикалов. Помнишь, как намедни эти двое по-братски обнимались в глубине сада? А ведь оспаривают друг у друга даже прихожанок… Что молчишь, милая? Не веришь?.. Или уже спишь? Доброй тебе ночи, завтра еще поговорим.

Муре погрузился в сон, а Марта лежала с широко открытыми глазами, смотрела на освещенный ночником потолок и прислушивалась к шороху домашних туфель аббата Фожа, который готовился ко сну.

XII

В июне аббат с матерью снова начали проводить вечера на террасе. Муре становился все мрачнее, отказывался играть в пикет со старой дамой, сидел, раскачиваясь на стуле, зевал, не скрывая скуки. Марта часто спрашивала:

– Почему бы тебе не отправиться в клуб, друг мой?

Муре стал бывать там чаще, а когда возвращался, находил жену с аббатом на террасе. Госпожа Фожа сидела чуть позади, как молчаливый подслеповатый страж.

Если кто-нибудь из плассанцев заводил с Муре разговор о новоиспеченном кюре, то он отзывался о жильце в превосходных тонах, даже называл выдающейся персоной и напоминал, что с самого начала был уверен в его достоинствах. Госпоже Палок ни разу не удалось добиться от Муре раздраженного замечания по адресу жильца, хотя она всегда и осведомлялась о Марте со злобной язвительностью. Теща Муре тоже не могла – сколько ни пыталась – разглядеть следы потаенной печали за его внешним добродушием. Она с тонкой улыбкой расставляла ловушки, но завзятый болтун, сплетничавший обо всех и вся, хранил благородное молчание, когда речь заходила о его собственном семействе.

– Похоже, твой муж снова ведет себя благоразумно? – поинтересовалась как-то раз Фелисите у дочери. – Он больше не ограничивает твою свободу?

– Я всегда была совершенно свободна… – ответила Марта, с удивлением взглянув на мать.

– Понимаю тебя, дорогая, ты не готова плохо говорить о муже… но ведь он нелюбезен с аббатом Фожа?

– Уверяю, матушка, вы ошибаетесь… Не стоит ничего выдумывать… Муж в прекрасных отношениях с господином аббатом. У них нет ни одной причины не любить друг друга.

Марта никак не могла взять в толк, почему всем так хочется вбить клин между ее мужем и аббатом. Вот и дамы-патронессы тоже часто задавали ей неприятные вопросы. Она, напротив, чувствовала себя очень счастливой и совершенно умиротворенной, а дом на улице Баланд еще никогда не дарил ей столько тепла. Заручившись обещанием Фожа стать со временем ее духовником, Марта жила надеждой и радовалась, как первопричастница, которой посулили подарок за хорошее