Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

на голодных волков. Если бы не страх перед братцем, эта парочка наверняка вылезла бы ночью из окна, чтобы наворовать груш в моем саду… Вытри глаза, женушка, нечего радовать чужаков нашими размолвками. Октав уехал, мы горюем, но Трушам этого не покажем, хотя их доля вины в этом есть.

Голос Муре задрожал, он и сам был на грани слез. Марту до глубины души тронули слова мужа, и она готова была броситься в его объятия, но оба не могли допустить, чтобы на них глазели, и потому этого не сделали. А Олимпия осталась на посту за красными шторами…

XI

Однажды утром в дом Муре явился потрясенный Буррет. Марта как раз вышла на крыльцо, и он, взяв ее руки в свои, пробормотал:

– С несчастным Компаном кончено, он умирает… Мне нужно сейчас же повидать Фожа, я, пожалуй, поднимусь.

Марта удержала старика за рукав и указала на жильца, который, по своему обыкновению, прогуливался в саду, читая требник. Буррет кинулся к нему на подгибающихся от волнения коротких ножках, попытался было заговорить, чтобы сообщить скорбную весть, но у него перехватило горло, из груди вырвалось рыдание, и он упал бы, не подхвати его Фожа.

– Что там такое с аббатами? – спросил вышедший из столовой Муре.

– Похоже, кюре церкви Святого Сатурнина при смерти, – ответила Марта, не скрывая печали.

Муре изобразил удивление и пошел назад в дом, пробормотав:

– Ничего, славный Буррет утешится, как только получит место усопшего… Он сам мне говорил, что рассчитывает на повышение.

Аббат Фожа тем временем высвободился из объятий старого священника и закрыл требник. Грустное известие он воспринял стойко.

– Компан хочет вас видеть, – дрожащим голосом сообщил аббат Буррет. – Мой бесценный друг не доживет и до полудня! Знаете, мы ведь вместе учились… Он желает проститься с вами и всю ночь твердил, что вы самый мужественный человек в епархии. Компан угасал целый год, и ни один плассанский клирик ни разу не решился проведать его, а вы, хотя и были с ним едва знакомы, каждую неделю проводили у страждущего полдня. Он говорил о вас со слезами на глазах… Поторопитесь, друг мой!

Аббат Фожа ненадолго поднялся к себе. Буррет дожидался в прихожей, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу; через четверть часа оба направились к умирающему. Старик то и дело отирал пот со лба и семенил по тротуару, горестно бормоча себе под нос:

– Он мог сдохнуть как собака, не услышав последней молитвы, если бы вчера вечером, ближе к одиннадцати, его сестра не пришла ко мне. И она правильно сделала, эта добрая девушка! Он не хотел поставить в трудное положение никого из нас, даже был готов умереть без причастия… Да, друг мой, Компан покидает этот мир один, всеми оставленный… умница Компан, творивший только добро, уходит, покинутый всеми.

Буррет умолк, а когда продолжил, его тон изменился.

– Полагаете, Фениль простит мне то, что я сделал? Нет, конечно же, нет, ни за что… Компан, увидев Святые Дары, воспротивился, стал гнать меня прочь. Я не ушел! Знаю, мне не быть кюре. Пусть так… Я не мог позволить Компану умереть в одиночестве… Он тридцать лет враждовал с Фенилем и сказал, когда слег: «Фениль победил. У меня кончились силы, и он меня добьет…» Несчастный мой друг! Как горд и энергичен он всегда бывал в храме… Малыш Евсевий, министрант, которого я взял с собой на таинство, чтобы он звонил в колокольчик, и тот перепугался, поняв, куда мы идем, а потом то и дело оглядывался, словно боялся, что Фениль нас увидит.

Фожа шагал быстро, насупившись, опустив голову, и как будто не слушал.

– Монсеньор знает? – вдруг спросил он.

Буррет не ответил, а у двери дома аббата Компана попросил своего спутника:

– Скажите, что мы по дороге встретили Фениля и он нам поклонился. Компан обрадуется… Поверит, что я – следующий кюре.

Они молча поднялись на крыльцо; им открыла сестра умирающего. Увидев священнослужителей, она разрыдалась, лепеча сквозь слезы:

– Он ушел… Скончался у меня на руках, прошептав: «Я прокаженный, поэтому все меня чуждаются…» Ах, святые отцы, мой брат умер в слезах.

Они вошли в комнатку усопшего и увидели, что он будто спит с открытыми глазами; по бледному, исполненному печали лицу все еще текли слезы. Аббат Буррет упал на колени, уткнулся лбом в свисающие простыни и начал читать молитву, горько всхлипывая. Фожа стоял и смотрел на несчастного, потом на мгновение преклонил колени и незаметно вышел. Буррет не услышал, как за ним закрылась дверь.

Фожа отправился прямиком к епископу. В приемной Руссло его встретил аббат Сюрен с кипой бумаг.

– Вы хотите побеседовать с монсеньором? – с неизменной улыбкой спросил секретарь. – Увы, он так занят, что запретил его беспокоить.

– У меня дело первостепенной важности, – спокойно ответил Фожа. – Сообщите о моем приходе. Я буду ждать, сколько потребуется.

– Боюсь, это лишено смысла. У монсеньора посетители, так что будет лучше, если вы придете завтра.

Аббат не прислушался к совету, и епископ, открыв дверь своего кабинета, сразу его заметил. Он так расстроился, что притворился, будто не узнал Фожа.

– Как только разберетесь с документами, мальчик мой, сразу возвращайтесь, я продиктую вам письмо, – сказал он Сюрену и повернулся к Фожа, почтительно стоявшему чуть поодаль: – Ах, это вы, сударь… Рад вас видеть… Хотите поговорить со мной? Пойдемте в кабинет, для вас у меня всегда найдется время.

В большом полутемном кабинете монсеньора летом и зимой жарко топился камин, а ковер и очень плотные шторы делали воздух еще более душным, похожим на теплую воду. Вечно мерзнувший, епископ проводил почти все время в кресле, как богатая вдова, удалившаяся от шумного света. За все дела епархии отвечал аббат Фениль. Его преосвященство обожал литературу античной эпохи. Ходили слухи, что он для себя переводит Горация, восхищается четверостишиями из «Греческой антологии» и нередко использует скабрезные выражения и словечки, как многие образованные люди, чурающиеся плебейской напускной стыдливости.

– Я свободен, – сказал он, устраиваясь у огня, – но недомогаю и потому решил ненадолго отгородиться от окружающих. Говорите же, я весь внимание.

В привычно любезном тоне Руссло слышались легкая тревога и какое-то безропотное смирение, но известие о смерти кюре Компана так потрясло и разгневало его, что он вскочил на ноги.

– Невероятно! Невозможно! Недопустимо! – кричал он. – Честнейший Компан покинул этот мир, а я не успел с ним проститься!.. Никому не пришло в голову сообщить мне!.. Вы были правы, друг мой,