Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

стоит делиться горестями с окружающими, они только позлорадствуют… Обещаю больше не доставлять моей теще подобного удовольствия. Я хорошенько поразмыслил и твердо решил: не стану хныкать в присутствии посторонних, даже если дом рухнет мне на голову!

С этого момента Муре не сказал о жене ни одного дурного слова, выставляя себя абсолютно счастливым человеком. Ему даже не пришлось прилагать особых усилий, потому что он, по обыкновению, был расчетлив и очень жаждал личного благополучия. Он даже слегка переигрывал, изображая довольного жизнью педантичного буржуа. Марта угадывала истинное настроение мужа по его дерганой походке, хотя насмешничал он теперь только над детьми и Розой, то покрикивая на них, то мелочно придираясь. Жену же он терзал разве что злыми, понятными лишь ей шутками.

Если прежде Муре был бережлив, то нынче он сделался скупцом.

– Ни к чему нам попусту тратить деньги, – ворчал он. – Уверен, ты транжиришь их на малолетних негодяек. Хватит с них и того, что ты посвящаешь им столько времени… Я теперь буду выдавать тебе сто франков в месяц на хозяйство, а если захочешь облагодетельствовать своих подопечных, которые того вовсе не заслуживают, так трать деньги, выделенные на твои туалеты.

Муре держался стойко – в следующем месяце отказался купить Марте новую пару обуви, заявив: «Я тебя предупреждал!» Однажды она застала его в спальне горько плачущим, расчувствовалась, обняла и принялась умолять поделиться тем, что его так мучит. Однако он резко высвободился, заявив, что вовсе не плакал, а глаза покраснели из-за разыгравшейся мигрени.

– Не равняй меня с собой, я не так глуп, чтобы рыдать из-за всякой ерунды!

Она была оскорблена в лучших чувствах. Назавтра Муре демонстрировал невероятную веселость, а еще через несколько дней, после обеда, не захотел играть в пикет, хотя семейство Фожа уже присоединилось к ним в столовой. «Нет настроения…» – так он отговорился. Потом находились другие предлоги, и обычай сошел на нет. Теперь, когда все собирались на террасе, Муре устраивался напротив жены и аббата, вмешивался в их беседу и говорил по возможности долго. Госпожа Фожа сидела у них за спиной, сложив руки на коленях и застыв, как одно из тех мифических существ, что охраняют сокровище с ревностностью цепного пса.

– Чудесный вечер, – повторял каждый раз Муре. – Здесь намного лучше, чем в столовой. Дышите воздухом, наслаждайтесь хорошей погодой… О, глядите-ка, падающая звезда! Заметили, господин аббат? В детстве я думал, что это святой Петр раскуривает трубку.

Он смеялся. Марта хранила серьезность, хотя шуточки мужа и мешали ей наслаждаться прелестью клочка неба, видневшегося между грушами господина Растуаля и супрефектурскими каштанами.

Муре взял моду изображать неведение насчет воцерковленности жены и время от времени говорил аббату, театрально понизив голос, что рассчитывает на него в деле спасения душ своего семейства. Бывало, он добродушным тоном произносил в начале каждой фразы: «Поскольку моя жена теперь ходит к исповеди…» – а когда уставал от этой нескончаемой игры, то начинал прислушиваться к происходящему в соседских садах. В вечернем безмолвии сонного Плассана легко узнавались даже тихие голоса.

– А вот и де Кондамен с доктором Поркье, – замечал Муре, насторожив правое ухо. – Издеваются, должно быть, над Палоками… А это писклявый Делангр призывает: «Вернитесь в дом, дамы, воздух слишком свеж, вы можете простудиться!» Вам не кажется, что у коротышки Делангра свистулька в горле застряла?

Затем Муре поворачивал голову в сторону сада Растуалей и сообщал:

– Ничего не слышу, – наверное, гостей у них нет… Только дочери, эти две глупые индюшки, засиделись у фонтана. Старшая как будто камешков полный рот набрала. Они каждый вечер по часу тут болтают. О чем? Ну уж точно не признания в любви пересказывают, на это бы им много времени не потребовалось… Э, нет, я ошибся, – оказывается, вся компания в сборе. Аббат Сюрен с серебряным голоском и аббат Фениль, которому в Страстную пятницу впору трещотку собой заменять. В этот сад человек по двадцать набивается, сидят и молчат – наверное, нас подслушивают.

Аббат Фожа и Марта отвечали на всю эту болтовню короткими фразами, да и то лишь если Муре обращался к ним напрямую. Обычно они, устремив глаза к небу, уносились мыслями куда-то далеко. Однажды Муре задремал, и они начали шептаться, сблизив головы, а госпожа Фожа сидела неподалеку с широко открытыми глазами, ничего при этом не видя и не слыша. Она сторожила их покой.

Х

Лето подходило к концу. Аббат Фожа становился в городе все популярнее, однако не торопился пользоваться своим новым положением. Он все так же проводил время в одиночестве, в доме Муре, и все чаще, даже в дневные часы, наслаждался красотой сада. Читал молитвенник в дальней беседке, медленно, с опущенной головой, бродил вдоль ограды. Иногда он убирал книгу и неспешно шагал, погруженный в свои мысли, а шпионивший за ним Муре давал волю глухому раздражению, не в силах вынести вида этой черной фигуры, часами мелькавшей между фруктовыми деревьями.

– Я больше не хозяин своему дому, – бормотал он. – Стоит только поднять глаза, и сутана тут как тут… Этот тип – вылитый ворон, косит круглым глазом, словно ждет чего-то. Не доверяю я аббату, он только притворяется бессребреником.

Здание для будущего приюта было готово лишь к началу сентября: строительство в провинции – дело небыстрое. Дважды планы господина Льето менялись в угоду вкусам дам-патронесс, поэтому, приняв готовую работу, комитет не поскупился на похвалы. Заказчицам понравились просторные комнаты, широкие коридоры и засаженный деревьями двор с двумя маленькими фонтанами. Госпожу де Кондамен очаровал фасад, идею которого она сама и подсказала. Над дверью, на черной мраморной доске, золотыми буквами были выгравированы слова: «Приют Пресвятой Девы».

Праздник по случаю открытия вышел очень трогательным. Прибыл даже епископ со свитой, чтобы благословить сестер Святого Иосифа, назначенных служить здесь. Пятьдесят девочек в возрасте от восьми до пятнадцати лет, которых забрали с улиц старого квартала, стали пансионерками, для чего родителям всего-то и понадобилось, что заявить: «Мы заняты на работе целый день!» Господин Делангр произнес блестящую речь, неоднократно прерывавшуюся аплодисментами. Он пространно, высоким стилем, объяснил, что это будет заведение нового типа, «школа хороших нравов и труда, где молодых особ научат избегать дурных влияний». Присутствовавшие заметили, что в конце выступления прозвучал тонкий намек на истинного вдохновителя дела аббата Фожа, сидевшего среди других священнослужителей. Он остался невозмутимым под устремленными на него взорами, зато Марта, находившаяся на сцене, где разместили дам-патронесс, покраснела.

Когда официальная часть закончилась, епископ пожелал