Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Ну так что же, господин аббат, вы теперь почти святой? – со смехом спросил Муре, когда семейство Фожа, как обычно, ровно в восемь спустилось в столовую. – Подумать только, всего полгода назад я был вашим единственным защитником!.. Хотите совет? Не теряйте бдительности – епархия своего мнения на ваш счет пока не изменила.

Фожа молча пожал плечами. Он не сомневался, что именно клирики возбуждали вражду к нему. Аббат Фениль жестко подавлял волю монсеньора Руссло, но в конце марта старший викарий ненадолго уехал, и аббат Фожа, воспользовавшись моментом, несколько раз посетил епископа. Личный секретарь монсеньора аббат Сюрен рассказывал потом, что «этот ловкач часами оставался наедине с его преосвященством, и тот после их долгих бесед бывал ужасно мрачен». Стоило Фенилю приехать, и все как будто вернулось на круги своя, но тревожность главы епархии никуда не делась: в беззаботное существование прелата вторглась беда. За обедом для священнослужителей он был исключительно мил с аббатом Фожа, остававшимся простым викарием церкви Святого Сатурнина. Аббат Фениль еще сильнее поджимал тонкие губы и сердился на прихожанок, осведомлявшихся о его здоровье.

Аббат Фожа хранил полную безмятежность, образа жизни не изменил, но в его манерах появилась уверенная непринужденность. Как-то раз, во вторник вечером, состоялся его окончательный триумф. Когда аббат наслаждался у окна первым весенним теплом, вышедшие в сад гости господина Пекёра де Соле издалека поприветствовали его, а госпожа де Кондамен даже позволила себе фамильярный жест, помахав платочком. В этот же самый момент компания господина Растуаля рассаживалась на плетеных стульях у каскада. Господин Делангр стоял на террасе супрефектуры и, глянув поверх сада Муре, мог видеть, что происходит у судьи.

– Держу пари, они его даже не заметят, – проговорил он себе под нос.

И ошибся. Аббат Фениль словно бы случайно повернул голову и приподнял шляпу, остальные последовали его примеру. Аббат Фожа поклонился в ответ, после чего обвел взглядом соседские участки, отступил от окна и задернул шторы привычным священническим жестом, как в исповедальне.

IX

Погода в апреле стояла на удивление теплая. Вечерами, после обеда, дети играли в саду. Из-за духоты в столовой Марта и Фожа проводили время на террасе. Свет яркой лампы из распахнутого настежь окна падал на высокие самшиты, и в сгущавшихся сумерках женщина и священник обсуждали бесконечные детали работы своего будущего детища. То, что разговор велся о благотворительности, придавало их беседе особую задушевность. Между огромными грушами господина Растуаля и темно-зелеными каштанами супрефектуры тянулась вверх полоска неба. Дети бегали по аллеям на другом конце сада, а в столовой то и дело о чем-то яростно спорили Муре и госпожа Фожа.

Иногда расчувствовавшуюся Марту охватывала истома, и она умолкала, любуясь золотой вспышкой падающей звезды.

– Вот и еще одна душа полетела из чистилища в рай, – шептала она и, не дождавшись ответа, добавляла извиняющимся тоном: – Народные верования очень наивны, но сколько же в них прелести… В каждом из нас должно оставаться что-то детское, господин аббат.

Марта забросила ежевечернюю работу с бельем, теплыми ночами ей было уютнее в полумраке, а кроме того, у нее находились важные дела на каждый день и она очень уставала. Муре был в претензии – у него не осталось ни одной пары носков без дырок, поэтому Розе пришлось взять на себя эту обязанность.

Марта и впрямь была очень занята. Она председательствовала на заседаниях комитета, наносила визиты, контролировала строительство, вникая во все мелочи. Госпожа Палок – будь благословенно ее усердие! – избавила Марту от писанины и мелких хлопот, но ей так не терпелось увидеть свое детище готовым, что она по три раза на неделе ездила в пригород, дабы убедиться в прилежании мастеров. Госпоже Муре все время казалось, что работа идет слишком медленно, и она торопилась в церковь Святого Сатурнина, к епархиальному архитектору, журила его, умоляла не оставлять людей без присмотра и мучилась ревнивой мыслью о том, что восстановление часовни продвигается куда быстрее. Господин Льето добродушно улыбался и обещал соблюсти сроки.

Аббат Фожа тоже был недоволен и побуждал Марту ни на минуту не оставлять архитектора в покое. Кончилось тем, что она стала бывать в церкви каждый день, а приезжая туда, думала только о цифрах и стенах, которые предстояло снести или возвести заново. Обычная для собора прохлада приносила облегчение. Марта внешне ничем не отличалась от других прихожанок, но церковные сторожа теперь знали ее в лицо и всегда почтительно приветствовали. Она стала различать приделы, ризницу (куда она иногда заглядывала к аббату Фожа), широкие галереи и монастырские дворики, через которые ей приходилось ходить по несколько раз на дню. Месяц спустя в храме не осталось ни одного не знакомого Марте уголка. Случалось, в ожидании епархиального архитектора она устраивалась в одном из дальних приделов, чтобы отдохнуть, и перебирала в голове тысячу советов, которые хотела дать господину Льето. Постепенно ее окутывали гулкая тишина и загадочные тени от витражей, и она погружалась в сладкую мечтательность. В сердце Марты рождалась любовь к высоким сводам, торжественной наготе стен, алтарям с покровами и рядам стульев, ожидающих паству. Стоило тяжелым дверям тихо закрыться за спиной госпожи Муре, и на нее нисходило ощущение невыразимого покоя, она забывала мирские тревоги и полностью растворялась в мире святости.

Однажды, после очередного знойного дня, Марта произнесла при муже неосторожные слова:

– А в церкви Святого Сатурнина сейчас прохладно!

– Хочешь там заночевать? – с издевкой поинтересовался Муре.

Марта была оскорблена в лучших чувствах, ей вдруг показалась неприличной сама мысль о том, что в церкви она испытывает плотское удовольствие. Она теперь заходила в храм, стараясь вести себя как в мэрии, но с трепетом совладать не умела. Марта страдала, но это была приятная мука. Фожа словно бы не замечал ее постепенного религиозного пробуждения и говорил с ней исключительно о делах. Время от времени Марта нуждалась в его совете, когда аббат служил отходную мессу, и он представал перед ней в стихаре, пахнущий воском и ладаном. Они коротко обсуждали проблемы, возникшие с каменщиком или столяром, стоя между колоннами; аббат называл точные цифры и возвращался к усопшему, а она задерживалась в пустом нефе, где сторож тушил свечи. Идя рядом с Фожа по церкви, Марта повторяла его движения и склонялась перед алтарем. Сначала она всего лишь соблюдала внешние приличия, потом это вошло в привычку. Ни в чем ином набожность госпожи Муре не проявлялась. Несколько