Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

де Кондамен решили проинспектировать ход работ на строительстве приюта. Рабочие заканчивали фасад, и Октавия возмутилась, найдя декор пошлым и маловыразительным. Она сказала, что у входа ей видятся две легкие колонны со стрельчатыми арками, нечто модное и в то же время строгое. «Подобный архитектурный стиль сделал бы честь комитету дам-патронесс!» Марта в конце концов сдалась, признала, что иначе фасад будет выглядеть очень убого, и пообещала немедленно переговорить с господином Льето, для чего по дороге домой заглянула в церковь. Архитектор ушел ровно в четыре, а Фожа, по словам причетника, исповедовал в часовне Святой Аурелии. Только в этот момент Марта вспомнила, какой был день недели, и пробормотала, что не станет дожидаться, однако, проходя мимо часовни, подумала, что аббат мог ее заметить. На самом же деле женщиной овладела непонятная слабость, и ей пришлось сесть и прислониться спиной к решетке ограды.

По небу бежали хмурые тучи, церковь постепенно попадала во власть сумерек. В темных боковых приделах зажгли лампады, блестел позолоченный подсвечник, посверкивала серебряная риза Богоматери. Луч предвечернего света, почтив вниманием большой неф, истаивал на гладком дереве дубовых скамей и резного ограждения кантории. Марта впервые в жизни переживала подобное состояние: ноги подламывались, а руки так отяжелели, что ей пришлось сложить их на коленях. На нее напала дремота, но зрение и слух не отказали: она все видела и слышала – как сквозь пелену. Под сводами отдавалось легкое эхо от упавшего на пол стула или торопливых шагов прихожанки. Обыденные звуки сливались в трогающую сердце мелодию, а тени и последние отблески дня словно бы одевали колонны в саржевые чехлы и мнились ей переливчатым шелком. Марта отдавалась во власть сладостной неги, все ее существо растворялось, постепенно исчезая; потом свет померк, и женщина погрузилась в блаженство неназываемого.

Чей-то голос разрушил очарование момента.

– Прошу меня извинить, сударыня, я видел, что вы пришли, но не мог…

Марта вздрогнула, очнулась и подняла глаза на аббата Фожа, еще не снявшего стихарь. Последняя кающаяся ушла, церковь была пуста и торжественна.

– У вас ко мне дело? – спросил он.

Женщина нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Да… – задумчиво произнесла она. – Но я не… Ах да, госпожа де Кондамен находит фасад слишком… банальным… и считает, что к обычной плоской двери хорошо бы присоединить две колонны, а еще нужна арка с витражами. Будет очень красиво… Согласны?

Фожа нависал над женщиной, не сводя с нее строгого взгляда, а у нее не было сил подняться, как у человека, внезапно вырванного из сна и лепечущего нечто невразумительное.

– Понимаю, выйдет дороже… Но можно удовольствоваться колоннами из какого-нибудь мягкого камня и сделать простую лепнину… Мы обсудим это со старшим каменщиком; если хотите, он назовет расценки, вот только… Хорошо бы сначала оплатить последний счет на две тысячи с небольшим франков. Госпожа Палок сообщила мне сегодня утром, что свободные средства еще остались, так что все это можно устроить…

Марта опустила голову, не выдержав взгляда Фожа, а когда опять посмотрела ему в глаза, то сжала руки, как ребенок, вымаливающий прощение, и разрыдалась. Священник стоял рядом, не произнося ни слова утешения, и тогда она опустилась на колени и закрыла лицо ладонями, заливаясь слезами.

– Встаньте, сударыня, – участливо сказал Фожа, – такая поза уместна только перед Господом.

Аббат помог ей подняться, они сели рядом и проговорили допоздна. Золотой свет лампад разгонял темноту. Тишину вокруг часовни Святой Аурелии нарушал только звук их голосов: Фожа произносил длинные тирады, Марта отвечала едва разборчиво. Наконец оба встали, и аббат повел госпожу Муре к выходу. Судя по всему, он решительно отказывал ей в какой-то просьбе.

– Не могу, сударыня! – Он повысил голос. – Обратитесь к аббату Буррету.

– Но мне необходимы ваши советы! – продолжала умолять Марта. – Я думаю, мне будет легко с вами.

– Вы заблуждаетесь! – Тон Фожа стал строже. – Сейчас мои наставления могут лишь навредить вам. Поверьте, аббат Буррет подходит вам как духовник куда лучше. Однако со временем я, возможно, дам вам другой ответ.

Марта подчинилась и на следующий день изумила всех прихожанок церкви Святого Сатурнина, преклонив колени в исповедальне аббата Буррета. Два дня спустя весь Плассан обсуждал ее обращение. Кое-кто лукаво улыбался, произнося имя аббата Фожа, но большинство оказалось на его стороне. Госпожа Растуаль поздравила Марту прямо на заседании комитета, а госпожа Делангр усмотрела в этом событии первое свидетельство благословения свыше: дамы-патронессы восприняли обращение единственной из них, манкировавшей религиозными обрядами, как награду себе за доброе дело.

Октавия взяла Марту под руку и сказала, отведя ее подальше от любопытных ушей:

– Правильный шаг, милочка, женщины в этом нуждаются. Уж если бывать в свете, то и в церковь не грех заглянуть.

Удивление вызвал только выбор в качестве духовного наставника аббата Буррета, обычно исповедовавшего маленьких девочек. Дамы дружно объявили его «скучным», когда в четверг в салоне госпожи Ругон, прежде чем туда вошла Марта, обсуждали эту новость. Госпожа Палок не преминула добавить каплю яда.

– Аббат Фожа прав, – заявила она с гримасой, сделавшей ее еще уродливее. – Отец Буррет отпускает все грехи и никогда не попадает в двусмысленное положение.

Госпожа Ругон приветствовала дочь с преувеличенной нежностью, прилюдно расцеловав в обе щеки. Сама она примирилась со Всевышним назавтра после государственного переворота[105]. Фелисите вновь предложила аббату Фожа посещать ее зеленую гостиную, однако он сослался на занятость, напомнил о своей склонности к уединенному образу жизни и вежливо отказался. Фелисите поняла, что святой отец готовит свое триумфальное возвращение туда будущей зимой.

Аббат Фожа между тем преуспевал. Если поначалу ему исповедовались только зеленщицы с рынка на задах церкви и он безмятежно выслушивал торговок салатом, ни слова не понимая из их простонародного говора, то из-за шумихи, поднявшейся вокруг будущего приюта, у его исповедальни стали по вторникам и пятницам собираться дамы в шелковых платьях. Госпожа де Кондамен выкинула и вовсе немыслимый фортель: как только Марта простодушно поделилась своей печалью – мол, аббат Фожа не пожелал быть ее духовником, – Октавия покинула своего исповедника, главного викария церкви Святого Сатурнина, сильно его этим расстроив, и перешла «под руку» аббата Фожа.

Муре, узнав, что его жена побывала на исповеди, сказал:

– Ты никак заделалась грешницей, раз стала беседовать по душам с согражданами в сутанах?

Всеобщая религиозная ажитация подействовала на Муре странным образом: он совершенно отдалился от внешнего мира, замкнулся на своих привычках, в своей узкой жизни. Жена попрекнула его разговором с матерью, и он признал, что совершил ошибку.

– Ты права… Не