Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Марта в ответ только плечами пожала. Муре велел Розе не убираться в комнатах наверху, но та слушалась только хозяйку, и он пять дней кряду изливал свой гнев в желчных замечаниях и грозных требованиях. В присутствии Фожа Муре сдерживался, не решаясь открыто нападать на него, но потом, по обыкновению, успокоился и насмешничал лишь над будущими жильцами. Кроме всего прочего, хозяин дома стал еще скупее, замкнулся в себе и полностью погрузился в собственные эгоистические интересы. Октябрьским вечером, когда появилась чета Труш, Муре ограничился короткой фразой:

– Проклятье, да от них воняет! И рожи отвратные…

Аббат Фожа явно не горел желанием знакомить хозяев с сестрой и зятем. Его мать заняла наблюдательный пост на пороге дома и, заметив родню на площади Супрефектуры, начала затравленно оглядываться через плечо на коридор и кухню в надежде предотвратить неприятную встречу. Но судьба оказалась к ней неблагосклонна: в тот самый момент, когда Труши готовились войти, из сада появилась Марта с детьми, собравшаяся по делам в город, улыбнулась и сказала:

– Как это мило, семья снова вместе.

Мамаша Фожа, всегда идеально владевшая собой, на сей раз смешалась и пробормотала нечто нечленораздельное. Немая сцена продлилась несколько мгновений: хозяйка и гости просто стояли и смотрели друг на друга. Тут на террасу быстро взбежал Муре; Роза застыла в дверях кухни.

– Думаю, теперь вы совершенно счастливы? – спросила Марта, а затем, чувствуя общую неловкость и решив проявить радушие, обратилась к Трушу: – Вы долго ехали из Безансона? Прибыли пятичасовым?

– Семнадцать часов, как отдать… – прошамкал он беззубым ртом. – В третьем классе… А это, скажу я вам, не сахар… Трясло ужасно… И проголодались зверски.

Труш рассмеялся, неприятно щелкая челюстями. Госпожа Фожа бросила на него убийственный взгляд, он смутился, стал машинально крутить готовую оторваться пуговицу засаленного редингота, а потом попытался одернуть полы, чтобы скрыть пятна на брюках. К животу он прижимал две шляпные картонки, зеленую и желтую. Перекрученный черный шейный платок прикрывал грязный воротник рубашки. Из горла Труша то и дело вырывался странный звук, то ли кудахтанье, то ли гогот, сморщенное лицо источало порочность, в крошечных черных глазках читались страх и зависть. Он безостановочно обшаривал взглядом лица людей и вещи, совсем как вор, изучающий дом, который собирается ограбить нынче же ночью.

Муре показалось, что Труш присматривается к дверным замкам. «Глазами зыркает, словно слепки снимает, негодяй…» – подумал он.

Олимпия сообразила, что муж сморозил глупость. Сестра аббата была высокой тощей блондинкой с до времени увядшим, плоским, некрасивым лицом. В руках она держала деревянный ящичек из некрашеного дерева и пухлый тюк, увязанный в скатерть.

– Мы захватили подушки, – пояснила она, поймав изумленный взгляд Марты. – Можно и третьим классом доехать, если о подушках позаботиться. Не хуже, чем в первом, а экономия такая, что любой позавидует! Чего зря деньгами бросаться, даже если карман набит, верно, сударыня?

– Вы правы, – кивнула Марта, стараясь скрыть удивление.

Олимпия выступила вперед и продолжила умильным тоном:

– Я и насчет одежды так же мыслю, в дорогу надеваю самую плохонькую, вот и сказала Оноре: «Твой старый редингот вполне сгодится…» Он и брюки напялил совсем завалящие… Я выбрала дрянное платье, даже с дырами… шаль мне досталась от мамаши, дома я на ней гладила, вместо одеяла… а в этом ветхом чепце только стирать ходила… Подумала, для пыльного вагона сойдет… Согласны, сударыня?

– Конечно сойдет, еще как сойдет, – подтвердила Марта, пытаясь улыбнуться.

В этот момент с верхней ступеньки лестницы прозвучал отрывистый вопрос:

– Ну же, матушка, что вы там так долго?

Муре поднял голову и увидел аббата, который, рискуя упасть, перевесился через перила, чтобы лучше рассмотреть, что происходит в прихожей. Выражение его лица могло испугать кого угодно. Он вышел на шум голосов и уже некоторое время ждал, проявляя нетерпение.

– Ну что, матушка? – крикнул он снова.

– Идем, идем, – дрожащим голосом ответила госпожа Фожа и добавила, повернувшись к Трушам: – Поднимайтесь, дети мои, не будем задерживать госпожу Муре.

Но они притворились глухими и продолжили озираться, разинув от восхищения рты, как будто получили дом в подарок.

– До чего же здесь красиво, – бормотала Олимпия, – очень красиво, правда, Оноре? Овидий ничего такого нам не описывал… Говорила же тебе: «Надо ехать, и не спорь со мной, увидишь, я сразу пойду на поправку…» И я не ошиблась.

– Да уж, – просипел Труш, – и сад вроде большой. Вы позволяете жильцам гулять по саду, сударь? – спросил он у хозяина.

Не успел Муре ответить, как раздался громовой голос спустившегося вниз аббата:

– Труш, Олимпия, где вы там?

Они обернулись, увидели разгневанного Фожа, съежились и, понурившись, зашагали за ним. Фожа шел первым – молча, не обращая внимания на супругов Муре, с удивлением наблюдавших за странной вереницей. Госпожа Фожа, замыкавшая шествие, улыбнулась Марте, которая в этот момент решила наконец покинуть дом. Муре остался один. Наверху громко хлопнули двери, зазвучали голоса, потом все стихло.

– Он что, запер их? – рассмеялся Муре. – Да уж, хороша семейка!

На следующий день аббат Фожа представил Марте и дамам-патронессам Труша, прилично одетого в черное, с гладко выбритым лицом и аккуратно зачесанными на виски жидкими волосами. Сорокапятилетний зять священника заявил, что долго служил в одном торговом доме, где вел все расходные книги, и что у него красивый почерк, после чего был немедленно принят на работу. Трушу поручили представлять комитет и заниматься хозяйственной стороной дела, каждый день, с десяти до четырех, в кабинете на втором этаже приюта. Жалованья ему положили полторы тысячи франков.

– Ну что, убедился, видишь теперь, что беспокойства от этих людей не будет никакого, они очень милые? – спросила Марта у мужа через несколько дней.

В этом госпожа Муре была права: Труши брали пример с Фожа и вели себя тихо, хотя Роза и утверждала, что несколько раз слышала, как ссорились мать и дочь, а потом, после строгого окрика аббата, затихали. Труш каждое утро покидал дом без четверти десять, возвращался в четверть пятого и больше вечером не выходил. Олимпия иногда ходила за покупками вместе с матерью, но никто ни разу не видел, чтобы она выбиралась куда-нибудь одна.

Окно спальни Трушей смотрело в сад, оно было последним справа, напротив деревьев супрефектуры. Плотные красные коленкоровые шторы с желтой каймой выделялись на фасаде ярким пятном рядом с белыми занавесками в комнатах аббата. Окно новые жильцы вообще не открывали, но однажды вечером, когда Фожа с матерью и супруги