Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Монсеньору известно, как бесконечно я ему предан, – отвечал Фожа. – Довольно одного вашего слова, и я…

– Знаю, знаю, – пробормотал епископ. – Я не забыл о вашем предложении… Вы добры и великодушны, сударь, но вообразите скандал, который непременно разразится, если я удалю от себя Фениля! Мне прожужжат все уши, неделю будут терзать нервы. И все же, будь я совершенно уверен, что вы одним махом избавите меня от этого человека и он не вернется в самом скором времени, чтобы придушить вас…

Аббат Фожа не удержался от улыбки, а епископ прослезился.

– Мне по-настоящему страшно, – продолжил он, снова падая в кресло, – вот до чего дошло! Этот мерзавец уморил Компана и скрыл от меня, что тот вот-вот испустит дух, потому что иначе я сидел бы у его изголовья до самого конца! Вы не представляете, насколько он коварен… Увы, я предпочитаю худой мир… Фениль чрезвычайно энергичен, он много делает для епархии. Наверное, после моего ухода кто-нибудь сумеет все тут наладить.

Епископ постепенно успокаивался; на его лицо вернулась улыбка.

– Впрочем, сейчас дела идут неплохо, причин волноваться нет… Время терпит.

Фожа сел, кивнул и произнес очень спокойно:

– Конечно, ваше преосвященство… Однако… место аббата Компана пустовать не может, вам придется назначить его преемника в церковь Святого Сатурнина.

Епископ в отчаянии сжал виски.

– Господь Всемогущий! Ваша правда… у меня совсем из головы выскочило… – бессвязно бормотал он. – Знал бы мой усопший друг, в какое затруднительное положение поставила меня его внезапная кончина! Я ведь обещал это место вам? – (Фожа почтительно склонил голову.) – Умоляю, спасите меня, забудьте данное вам слово. Вы ведь знаете, что Фениль терпеть вас не может, а открытие приюта ужасно его разъярило. Он клянется, что не отдаст Плассан вам на откуп. Видите, я ничего от вас не скрываю. Недавно мы говорили о приходе Святого Сатурнина, я упомянул ваше имя, и Фенилем овладело такое бешенство, что мне пришлось пообещать место одному из его протеже, аббату Шардону. Вы, кстати, знакомы, он весьма достойный человек… Поступите по-дружески, откажитесь, а я вас вознагражу.

Фожа долго молчал, словно обдумывал ответ, а потом сказал:

– Вы, надеюсь, не сомневаетесь, монсеньор, что я совершенно не честолюбив, хочу жить уединенно и с превеликой радостью отказался бы от прихода, но… Я не властен над своими желаниями и должен исполнить волю моих благодетелей… Полагаю, и вам, монсеньор, стоило бы хорошенько подумать, прежде чем принимать решение, о котором придется жалеть.

Тон аббата был более чем почтительным, но епископ уловил в его словах скрытую угрозу. Он встал, сделал несколько шагов, снедаемый тревогой, и запричитал, воздев руки:

– Мне грозят нескончаемые неприятности… Я жаждал избежать объяснений, но придется говорить откровенно, раз вы настаиваете… Так вот: у Фениля к вам много претензий. Кажется, я уже говорил, что он написал в Безансон и узнал о вас много неприятного. О да, вы все разъяснили, мне известны ваши достоинства, желание удалиться от мира и жить, искупая грехи, но старший викарий не сложит оружия. Он свирепствует, и мне недостает слов для вашей защиты! На просьбу министра приютить вас в моей епархии я сразу ответил: «Ему придется непросто!» Он настаивал, сказал, что вы справитесь, и я согласился… но не требуйте от меня невозможного.

Аббат Фожа вскинул голову, посмотрел епископу прямо в глаза и произнес всего одну, очень короткую фразу:

– Вы дали мне слово, монсеньор.

– Конечно дал!.. Бедняга Компан быстро угасал, вы сообщили мне кое-какие конфиденциальные сведения, и я дал вам обещание, не стану отрицать… Буду до конца откровенен, чтобы вы не считали меня увертливым, как уж. Вы уверяли, что министр живо заинтересован в вашем назначении в приход Святого Сатурнина. Я попросил одного из близких мне людей проверить это утверждение. Он побывал в министерстве, где ему только что в лицо не рассмеялись. Никто вас не знает, министр категорически отрицает, что когда-либо покровительствовал вам! Хотите прочесть письмо, в котором он высказывается о вас очень неодобрительно?

Он протянул было руку к ящику стола, но аббат Фожа уже поднялся, не сводя глаз с собеседника, и улыбнулся с иронией и жалостью.

– Ах, монсеньор… – Он протяжно вздохнул, помолчал, потом сказал, подводя черту: – Возвращаю вам данное слово, но поверьте, что я старался больше для вас, чем для себя. Вы вспомните мои предупреждения, когда будет слишком поздно.

Фожа пошел к двери, но вскинувшийся епископ остановил его и спросил почти испуганно:

– О чем это вы? Объяснитесь, сударь! После избрания маркиза де Лагрифуля на меня стали косо смотреть в Париже. Они совершенно не понимают, с кем имеют дело, если воображают, что я был в этом замешан. Этот кабинет я покидаю не чаще двух раз в месяц… Полагаете, все дело в выборах?

– Увы… – ответил Фожа.

– Какая нелепость! – воскликнул епископ. – Я никогда не лез в политику, меня интересуют только книги. Все затеял и исполнил Фениль, хотя я раз двадцать говорил, что он навлечет на меня неприятности.

Руссло умолк и смущенно покраснел. Аббат Фожа сел на прежнее место и заговорил очень веским тоном.

– Вы только что выдали вашего старшего викария, монсеньор… Я вас предупреждал. Не имейте с ним общих дел, иначе наживете серьезные неприятности. У меня и правда есть друзья в столице, и я знаю, что избрание маркиза стало причиной недоверия к вам в правительственных кругах. Справедливо или нет, но именно вас считают единственным виновником оппозиционных настроений, овладевших Плассаном, где по особым причинам министр хочет во что бы то ни стало получить большинство. Если на ближайших выборах опять победит представитель легитимистов, у меня будет основание серьезно волноваться за ваше благополучие.

– Немыслимо! – воскликнул несчастный прелат, ерзая в кресле. – Я не способен этому помешать! Я не пользуюсь политическим влиянием и не участвую в политических играх. Знали бы вы, как давно я хочу удалиться в монастырь! Заберу с собой все книги и буду счастливейшим человеком. Епископом следовало бы стать Фенилю. Если бы я прислушался ко всем советам этого человека, то пренебрег бы распоряжениями правительства, махнул рукой на Париж и подчинялся одному Риму! Но я не хочу подобных треволнений, мне чужды интриги и каверзы! А вы уверены, что министр негодует и настроен против меня?

Священник промолчал; опущенные уголки губ придавали его лицу презрительное выражение.

– Видит Бог, я бы сделал вас кюре, если бы мог потрафить этим министру… вот только вы заблуждаетесь насчет собственной репутации.

Фожа дернул плечом и