Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

осмотреть здание приюта и, вопреки явному недовольству аббата Фениля, сделал знак Фожа, не сводившему с него своих больших черных глаз. Монсеньор попросил аббата стать его проводником, улыбнулся и добавил во всеуслышание: «Кому и быть Вергилием, как не вам!» К вечеру эти слова обсуждал весь Плассан.

Дамы-патронессы решили, что будут устраивать свои встречи в новом здании, и заняли одну из комнат под резиденцию комитета, где и подали угощение. Епископ выпил глоток малаги, съел одно печеньице и сказал каждой из них любезность. Таким стало счастливое завершение благочестивого праздника, и все вздохнули с облегчением, потому что во время церемонии между дамами возникли легкие трения, ибо каждая из них была весьма самолюбива. Изысканные похвалы монсеньора Руссло привели всех в прекрасное настроение, и, оставшись одни, патронессы пришли к заключению, что мероприятие удалось именно благодаря обходительности прелата. К несчастью, он забыл упомянуть имя госпожи Палок, и теперь она сидела с поджатыми губами, бледная от негодования.

– Ты был прав! – злобно воскликнула она, вернувшись домой и не успев даже раздеться. – Мне в их глупых играх была отведена роль приблудной шавки! Миленькая затея – собрать под одной крышей испорченных девиц!.. Я отдавала всю себя работе, а у наивного простака-епископа ни единого доброго слова для меня не нашлось, он даже спасибо мне не сказал!.. Можно подумать, госпожа де Кондамен хоть палец о палец ударила! Да она только наряды свои демонстрировала, эта бывшая… Мы с тобой много чего знаем и можем и другим порассказать, коли нас вынудят. Нам скрывать нечего, пусть боятся те, у кого совесть нечиста… А эти Делангр и Растуаль! Им уж точно есть за что краснеть. Обе – бездельницы, не то что я! А госпожа Муре? Вроде бы главная тут, а сама так и льнет к сутане аббата Фожа! Лицемерка из лицемерок, помяни мое слово, она еще себя покажет… И что же? Каждую похвалил… кроме меня. Я – ничто, дворняжка… А знаешь, Палок, собака ведь и укусить может.

С этого дня прежнего усердия уродливой дамы как не бывало. Бумаги она теперь заполняла спустя рукава, от поручений, которые ей не нравились, отказывалась, так что дамы-патронессы начали поговаривать о том, чтобы нанять письмоводителя. Марта поделилась незадачей с аббатом Фожа и спросила, нет ли у него кого подходящего на примете.

– Возможно… Дайте мне несколько дней и пока не ищите кандидатов.

С некоторых пор Фожа стал часто получать письма из Безансона, написанные одним и тем же ужасным почерком. Передававшая конверты Роза утверждала, что аббат корчился от одного только их вида.

– Жильцу нашему становится не по себе от этих писулек, а прилипала из Безансона все не отстает.

К Муре на короткое время вернулось любопытство первых дней знакомства с Фожа, так что однажды он даже сам отнес письмо наверх, с улыбкой сославшись на отсутствие Розы. Аббат прикинулся обрадованным, но Муре не купился и остался подслушивать у двери.

– Снова от твоей сестры? – раздался низкий голос госпожи Фожа. – С чего она вдруг к тебе прицепилась?

Аббат скомкал листок и разразился гневной тирадой:

– Все та же песня, будь она неладна! Пишет, что приедет и мужа с собой захватит, а мы тут найдем ему работу. Думает, мы едим на золоте… Боюсь, однажды утром они просто свалятся нам на голову.

– Нет, только не это! Ты понял, Овидий? Они никогда тебя не жаловали, зато всегда страшно завидовали… Труш мерзавец, а Олимпия – бессердечная гадина. Эти двое разрушат твои планы, ославят, разорят!

Муре осознавал, как дурно поступает, подслушивая, он нервничал, разбирал не все слова и предпочел убраться, пока его не разоблачили. Жене он ничего не рассказал. Через несколько дней на террасе аббат при нем дал ответ на просьбу Марты.

– Могу предложить вам достойного кандидата на должность, – спокойно сказал он. – Это мой родственник – зять с семьей скоро прибудет из Безансона.

Муре навострил уши, а Марта явно обрадовалась.

– Замечательная новость! – воскликнула она. – Я все никак не могла сделать выбор… Вы ведь понимаете, нам нужен человек с безупречной репутацией – из-за девушек… И раз он ваш зять…

– Моя сестра торговала бельем в Безансоне, но стала болеть и продала магазин. Врачи посоветовали ей переселиться на юг, и она решила приехать сюда… Моя мать очень довольна.

– Понимаю, – откликнулась Марта, – вы, наверное, никогда не расставались до переезда в Плассан и будете счастливы снова жить рядом… А знаете, что мы сделаем? Вы ведь не пользуетесь двумя комнатами, что рядом с вашими, так почему бы сестре с мужем не поселиться там?.. Детей ведь у них нет?

– Бог не дал… Честно говоря, мне и самому пришла в голову эта мысль, но я боялся показаться навязчивым.

– И напрасно… Вы очень спокойные жильцы и…

Марта замолчала, почувствовав, что Муре дергает ее за юбку. Он категорически не желал видеть родню аббата в своем доме, ибо слышал, как госпожа Фожа честила дочь с мужем.

– Эти комнаты совсем небольшие, господина аббата новые жильцы стеснят… Для всех будет лучше, если его сестра найдет жилье по соседству, скажем, в доме Палоков, напротив нас.

В разговоре наступила неловкая пауза. Священник молчал, глядя в сторону; Марта решила, что он обижен, да и сама расстроилась из-за грубости мужа и произнесла не терпящим возражений тоном:

– Решено! Роза поможет вашей матушке навести порядок… Мой муж заботится лишь о вашем удобстве, но, если хотите, комнаты ваши.

Оставшись наедине с женой, Муре взорвался:

– Как тебя понимать, милочка?! Ты раскапризничалась, когда я сдал верхний этаж, прежде ты бы и кошку чужую в дом не впустила, а теперь, если аббат приведет сюда всех своих родственничков, ты их не только примешь, но еще и спасибо скажешь… Я же подавал тебе сигналы – ты что, не заметила? Я ясно дал понять, что не желаю видеть этих людей в своем доме… Они та еще парочка!

– С чего ты взял?! – воскликнула Марта, возмущенная несправедливостью мужа. – Кто тебе на них наговорил?

– Да сам же аббат Фожа… Я на днях слышал его разговор с матерью.

Марта посмотрела на него с недоверием, и он пробормотал, слегка покраснев:

– Я просто знаю, вот и все, и довольно об этом… Его сестра – злая ведьма, а муж – ее прихвостень. И не строй из себя оскорбленную невинность, я ничего не выдумал, только повторил их слова. Подобные люди не должны переступить порог нашего дома. Старуха сама сказала, что даже слышать не желает о дочери, а твой