Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

в Согратле представляли собой печальное зрелище, ноги каждый вечер гудели ужасно… Разделившись с Сашкой и договорившись встречаться в гостинице, разбредались мы по разным сторонам и уголкам большого аула в поисках мотива, заслуживающего внимания. Тут сказалось ещё одно обстоятельство. Сашка по своим природным часам жаворонок, я же – неисправимая сова. Друг мой вставал с первыми петухами и молча, чтобы не разбудить меня, выступал на свою раннюю охоту. Часто утро до восхода солнца было окутано сплошным облаком влажного тумана. Это очень красивое состояние: седой туман, в котором тонут крыши домов, верхушки чинар, остроконечная кровля небольшого минарета, отроги окружающих гор… Ещё более красивое зрелище, когда облако тумана начинает медленно таять под горячими лучами встающего из-за гор солнца. Вот эти состояния, будучи тонким живописцем, и пытался уловить на этюдах и передать акварелью мой друг по нашей общей заводной профессии. Каждый из нас старался представить увиденное под своим углом зрения и эмоционального восприятия того или иного мотива, часто одного и того же. Мы намеренно поддерживали соревновательный дух, который позволял держать себя в тонусе и побуждал создавать все более интересные работы. Я поставил задачу на месте, в один приём, создавать сразу сложные композиционные листы, завершённые и готовые к экспонированию. Надо сказать, мне это удавалось. Увлечённый этой задачей, я часто проникал, разумеется, с согласия хозяев, внутрь того или иного жилища и находил там интересные сюжеты. Забегая вперёд, скажу, что осенью того же 1970 года нам с Саней предложили устроить нашу выставку «По Дагестану» в стенах Академии, что мы и сделали.

Следует сказать о том, в чем заключается отличие творческой практики первых трёх курсов Академии от творческой командировки, которую мы осуществили по собственной инициативе. В первом случае – это работа в определенном месте и в определенное время в коллективе, по заданной учебной программе с обязательной отчетностью. Здесь есть элемент подневольности. В нашем же случае выбор места, темы и количества времени для выполнения работы полностью зависят от нас (от художников), ибо здесь нет элемента обязательности, и все подчинено свободной воле художника. Одно это прямым образом влияет на вдохновение, а, значит, на результаты работы. Здесь можно экспериментировать, чего ты не можешь позволить себе на академической практике. Именно этими соображениями были обусловлены все мои поездки за время обучения в Академии. Но даже когда я отправлялся куда-либо с целью заработка, со мной всегда была большая папка с бумагой и набор акварели. Со временем я стал все чаще отходить от натуры, перенеся её функцию в область воображения, создания собственной картины мира, где любое «подобие» играет чисто служебную роль, являясь лишь элементом придуманной мной композиции.

Но вернёмся в конец жаркого лета 1970 года в высокогорный Дагестан… Очень колоритны были местные старики-горцы, патриархи своих родов. Вечерами они неподвижно сидели на лавке у ворот одного из домов или на «главной площади» аула – по несколько человек в своих бараньих шапках, облокотившись на палки, и вели свои неспешные разговоры. Выцветшие глаза их, казалось, были устремлены в далекое прошлое, и оставалось только гадать, какая бесконечная вереница событий проходила перед их внутренним взором. Некоторым из них было больше ста лет, и, задумавшись об этом, трудно было себе представить, что самые рассветные их годы прошли в 19 веке… Рисуя их издали, я так и не отважился просить их позировать, боясь вторгнуться в их закрытый внутренний мир и потревожить его своей суетностью… Пугались нашего появления и местные женщины, равно пожилые и молодые, – видимо, срабатывал некий древний закон, запрещающий подымать глаза на посторонних мужчин. Даже чувство простого любопытства было подавлено в них. Зато горские мальчишки с бесстрашным удовольствием сопровождали нас повсюду, где мы устраивались со своей работой. Они проявляли живейший интерес к нашей деятельности, готовы были исполнить любую просьбу, например, принести воды или попозировать. Так и вижу их, облепивших меня со всех сторон, с каким-то благоговейным молчанием следящими за каждым моим движением. Вероятно, и впрямь наше появление в этом отдаленном горном ауле было для них чрезвычайным событием в их небогатой событиями жизни. Я разговаривал с ними, и мне казалось, мы слышали и понимали друг друга. Я вспоминал себя в их возрасте, когда я ещё не знал, как выглядит «настоящий» художник, но в глубине моего маленького «я» уже поселилось некое предопределение, и слепой детской верой в обыкновенное чудо оно неосознанно рвалось наружу…

Вечерами мы раскладывали на полу нашего жилища сделанные за день рисунки и акварели, обмениваясь впечатлениями и дружески оценивая сделанное, радуясь каким-то находкам и удачам друг друга. Иногда очевидицей наших просмотров была Рукият, которая старалась всячески облегчить наш аскетичный быт. Довольно часто она приносила из дома всякую выпечку и то, что, как ей казалось, может нам понравиться, вроде сушеных абрикосов или варенья из горного кизила или вяленое мясо… Замечательная наша Рукият! Как она облегчала нам жизнь, иногда просто своей робкой, но такой светлой и вдохновляющей улыбкой…

Живя и наблюдая мирную жизнь в Согратле, этом типичном аварском ауле, я на многое смотрел глазами моего любимого поэта Расула Гамзатова, глазами его души и сердца, и поражался, как глубоко и проникновенно, с какой теплотой, сочувствием и пониманием непростой жизни горцев, с какой гордостью за них, он писал о своих земляках. Сколько мужественной нежности разлито в его поэзии и прозе, святого сыновнего преклонения перед вековой мудростью предков, их сдержанной добротой и врождённым чувством собственного достоинства. Именно эти черты, восхищавшие большого русско-аварского поэта, я старался увидеть и находил во встреченных мной людях. Более всего меня, тогда совсем молодого и неискушенного грядущими подлостями жизни человека, поразило уважительное отношение горцев к старшим, гостям и просто к «чужим» людям. Они доверчиво и как бы авансом, воспринимали любого пришельца гостем, их безошибочное чутьё искало и находило в человеке только лучшее – встречное добро, поиск защиты и сочувствия… Возможно, это проистекало от пережитых страданий, которые выпали в историческом прошлом на долю этих людей. Они в полной мере, до дна выпили свою чашу страданий, и это сделало их чувствительными к страданиям других людей… Это и есть преображение, как я (только сейчас!) могу это себе объяснить… А тогда я только догадывался об этом на уровне чувств… Но все же, это было уже моим личным открытием.

Сейчас, спустя полвека, глядя издалека, с высоты пролетевшего времени, я вновь убеждаюсь в мудрости, миролюбии и человеколюбии народа, не давшего втянуть себя в кровавую авантюру, затеянную ваххабитами, мечтавшими