Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Так, в трудах и размышлениях, незаметно бежали наши дни. Мирные наши занятия постепенно вызывали сочувствие жителей этого большого горного аула. Они видели, что за нашими упорными упражнениями в рисовании стоит обыкновенный труд, они это уважительно чувствовали и чаще улыбались нам, встречая в том или ином месте аула. Папки наши основательно потяжелели от немалого количества сделанных работ. Прошло две недели нашего пребывания в Согратле. Надо было думать об отъезде. Нам предстояло побывать в ещё одном месте, маленьком ауле Цада, недалёко от Гуниба, на родине Расула Гамзатова, прикоснуться к стенам дома, где он родился и провел своё детство.

Наш добрый ангел Рукият заметно погрустнела, почувствовав, что мы скоро уедем. Расставаться всегда грустно, особенно если ты оставил здесь часть своего сердца. А с нами это было именно так…

Примерно за неделю до нашего отъезда я поймал себя на мысли, что она как-то по-особенному смотрит на меня… Однажды, отвечая на наш вопрос о том, как может сложиться её жизнь в ауле, есть ли у нее какие-нибудь мечты, она, чуть погрустнев лицом, поделилась своей тайной – желанием уехать учиться в Махачкалу. Но, скорее всего, сказала она, это невозможно: её банально не отпустят мать и родственники, связав ранним замужеством… Грустно было нам слышать это печальное признание. И чем могло помочь ей наше сочувствие…

Помнится, я предложил ей написать мне в Ленинград о своей жизни, о том, как она сложится после нашего отъезда, и оставил свой адрес… Забегая вперёд, скажу, что она действительно написала мне несколько раз. Это были искренние трогательные письма, исповеди чистого и безгрешного сердца, прямого и откровенного в своей святой простоте… Когда они временами попадаются мне на глаза в моем архиве, я с грустью вспоминаю строки Роберта Бернса: «В горах моё сердце, а сам я внизу»…

А расставание и в самом деле было болезненным. Как страшно привыкать к тому, что тебе близко и дорого! Здесь самое мучительное расставание…

Как удивительно и предсказуемо символично устроена жизнь! В 1968 году аварский поэт, сын своего отца, тоже поэта, горец Расул Гамзатов, возвращаясь из японской Хиросимы, будучи потрясен признаниями умирающей японской девочки, получил тяжёлую весть о смерти собственной матери. Обе эти трагедии, а также по-новому заговорившая память о погибших в войну двух его старших братьях, побудили его написать стихотворение «Журавли», где образ этой красивой перелетной птицы стал символом неугасимой памяти об утрате самых близких и дорогих людей… А ещё через год это стихотворение-реквием превратилось в знаменитую песню на музыку Яна Френкеля, и за три месяца до смерти пронзительно пропетую (проговоренную!) неповторимым Марком Бернесом. И именно в это время я, студент 1 курса Ленинградской Академии Художеств, совершивший в этот год своё первое большое странствие по Центральному Кавказу, открыл для себя поэтический мир Расула, возможно, услышав по радио эту потрясающую своей пронзительной глубиной печальную песню. А два года спустя, летом 1970 года, подчиняясь неодолимой силе заочной любви к родине Гамзатова, оказался в Нагорном Дагестане… Какая удивительная, почти фатально неотвратимая и прочная нить связала воедино все эти обстоятельства! И более того, двадцать лет спустя, в 1989 году, я создал большой монументальный графический триптих «Хиросима. Мгновение до и мгновение после», вдохновленный стихами одного греческого поэта, образ которого стал центральным в этом реквиеме… Уместно спросить: почему Гамзатов? Ответ: у каждого этически состоятельного человека есть «свой» поэт, писатель, музыкант… И, наоборот, у каждого художника есть «свой» зритель, читатель, слушатель… Я знаю это по себе, это видно даже по моим немногим друзьям в Контакте и зависит от «тонкой струны», по слову моего собрата по творческому цеху, от её синхронного и мелодичного звучания в душе, от редкой и сложной по составу способности к сопереживанию, какой-то эсхатологической влюбленности в конкретного автора… Это и привлекло моё духовное существо к простым, но общечеловеческим и правдивым по интонации стихам, а потом и к самобытной прозе аварского поэта, скромного представителя маленького, гордого народа, веками живущего на орлиных высотах небесных гор… «Журавли»… Скажу больше: трагический посыл этой песни, поразивший меня в 22 года, в дальнейшем необратимо повлиял на все моё творчество. Тема «неумирания», «бессмертной» жертвы, преодоления смерти страданием, незатухающей памяти на долгие десятилетия стала лейтмотивом всего моего творчества и всех мук, которые его сопровождали. Не знаю, видно ли это по моим работам, но говорю, как есть… Как часто мне говорили: зачем это тебе? Эти муки души? Это несовременное и непрактичное блуждание в потёмках заблудившейся свихнувшейся памяти? Выйди на свет! Оглянись! Цветы… Благоухание трав… Летнее небо… Яркая наличная любовь, наконец… Но, выходя в это цветущее поле жизни у себя на Псковщине, я, как приговорённый, видел его осенним, покинутым, сиротски щемящим, переходящим в такое же сиротливое осеннее небо… с убийственно курлычущим клином пролетающих журавлей… И мгновенно в душе происходило (и до сих пор происходит!) нечто подобное короткому замыканию: свихнувшаяся память предательски выталкивает гнетущие, гнездящиеся где-то глубоко под сердцем и растворенные в моей крови воспоминания о некогда пережитой моей матерью блокаде Ленинграда, страшное видение черной обугленной воронки в месте падения самолета, с беспомощным, поникшим лицом моего будущего молодого отца, пилота пикирующего бомбардировщика «Пешки» – этой железной изрешечённой пулями коробки, сбитой немцами в первые дни войны… Видения варварски удушенных мучеников Аджимушкая, оставшихся навеки в этой инфернальной братской могиле, стоны расстрелянных мирных жителей латгальский деревушки Аудрини… Мучеников Саласпилса и четвёртого форта в Вильнюсе… Жуткого красного автобуса, методично увозившего детей-сирот на расстрел в оккупированном немцами Таллине… Боже праведный! Сколько же их, великих и безымянных мучеников той войны, которые распирали мне сердце и душу и требовали – именно требовали! – быть узнанными и оплаканными… И уж точно, поименно незабытыми… Все это происходило далеко от заоблачных высей Дагестана, но почему-то стихи горского поэта, никогда не бравшего в руки никакого оружия, кроме пера, сразили меня своей скрытой болью…

Но все это было позже. А тогда, в моей ранней молодости, стихи Гамзатова заставили меня, может быть, впервые всерьёз задуматься о цене всего и о том, что надо быть готовым заплатить собой за все, что происходит с людьми и этим невозможным миром, исполненным зла и страдания… Но, вероятно, и Любви… На этом пути мне ещё предстояло пройти все отпущенные судьбой испытания…

Уезжая из Согратля, я увозил в своём сердце муку расставания с тем, что мне открылось в этом беззащитном на