Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Я приехал в Тирасполь под вечер. Сразу на автовокзал. И уже меньше, чем через час, я был в типичном молдавском селении: белёные дома, много зелени. Отыскать адрес моих друзей не составило труда, и вот уже мы обнимаемся в чистом, увитом виноградом небольшом дворике. Радостно было видеть знакомые лица друзей-художников в незнакомом месте… Ребята ведут меня в дом, в свою довольно просторную комнату, которую они сняли. Чисто, опрятно, мило – много ли надо нашему брату-студенту-художнику для полного счастья? Застолье было скромным, но дружески тёплым, под чоканье стаканов с молодым вином ребята делились своими впечатлениями от увиденного здесь, рассказали о радушии хозяев, у которых они покупают в складчину молодое домашнее вино, и кое-какие продукты, я же в свою очередь рассказал о нашей с Рыкой интересной и плодотворной поездке в Дагестан, об увиденном, о нашей работе в разных аулах. Об эпидемии холеры в этих местах пока ничего не было известно. Я расположился в соседней маленькой светелке, такой же чистенькой и опрятной, с одним маленьким окошком, выходящим в сад… Этой ночью я спал как убитый.

Утро встретило нас брызгами осеннего солнца, золотом каштановых листьев, мягким южным теплом, вкусным дымком чего-то аппетитного, долетающего с разных сторон. После утреннего чая решили дойти до Днестра. Взяв с собой папки с бумагой и акварель, мы пересекли главную улицу села и оказались у ограды огромного фруктового сада, тянущегося на километры вдоль берега Днестра. Найдя проход в заборе, мы углубились в необъятный колхозный сад. Был воскресный день, на земле, вдоль бесконечных рядов яблоневых и сливовых деревьев были разбросаны десятки деревянных ящиков, вероятно, для сбора плодов. Такого изобилия румяных яблок и крупных сизых слив на ветках я не мог себе представить. Нежный аромат плодов плыл над нашими головами. Вскоре мы увидели Днестр. Широкая переливающаяся на солнце река несла свои быстрые воды в полукилометре от нас, плавным изгибом устремляясь в голубую даль. Я представил, как красив, должно быть, Днестр в тихую лунную ночь, похожий на гигантскую змею своей мерцающей чешуей, освещённой таинственным светом селены… Какой красивый и необычный пейзаж, какая природная мощь торжествует в этой могучей открывшейся нам панораме, и можно ли привыкнуть к его величавой волнующей красоте? Думая об этом, я уже знал, что никогда не смогу забыть этот торжественный и в то же время мягкий и лиричный волнующий простор, эти задумчивые и плавные берега, окутанные яблочным ароматом… Да, Молдавия неповторима! Ради того, чтобы пережить такие счастливые мгновения, стоило приехать сюда!

Могли ли мы представить тогда, любуясь этой красивой панорамой, какие кровавые события развернутся на этих мирных берегах 24 года спустя, в 1994 году, во время ожесточенной войны националистической Молдовы с ополченцами молодой приднестровской Молдавской республики, как обагрятся людской кровью эти стремительные и величавые воды? И мирная деревня, где мы остановились, окажется в самом эпицентре этой человеческой трагедии…

Мне очень захотелось написать этот небывалый райский фруктовый сад, показать это природное изобилие, эту цветовую щедрость… Не хватало только людей, но на следующий день здесь закипела работа, сад наполнился женскими голосами и словно ожил. Десятки молодых женщин собирали румяные плоды и бережно укладывали их в деревянные ящики. Солнце выразительно подчеркивало пластику молодых женских тел, запуская свои вездесущие лучи в гущу пестрой зелено-желтой листвы сотен яблонь, блистал в прорехах зелени Днестр – во всем этом было столько кипящей жизни и неуемного торжества земной прелести, что я с головой увлёкся живописанием этого праздника жизни. Мне хотелось передать своё настроение восторга и преклонения перед этой земной красотой. В первый же рабочий день я написал три экспромтных акварели в свободной импрессионистической манере. На меня нашло живописное наваждение, я видел все новые и новые выразительные ракурсы и быстро меняющиеся сцены и сюжеты, но не это заботило меня; я изо всех сил старался передать сверкающую симфонию цвета и света, этот свето-цветовой апофеоз счастья. Никогда я не чувствовал такой внутренней свободы и раскованности в работе. Несколько дней я провёл в этих райских осенних изобильных садах, работая с предельным ликующим напряжением. Я совсем не стеснялся этого женского коллектива, каждый из нас был занят своим делом. В обед подходили молодые колхозницы и звали обедать. В саду на освещённой площадке стоял длинный сколоченный из досок стол, за которым помещалось человек двадцать женщин. Одна из них, колоритная повариха, наливала огромным половником полные эмалированные миски обалденного молдавского борща, вкуснее которого я не пробовал никогда в своей жизни. Не успев опустошить свою огромную миску, я видел боковым зрением, как ко мне подбирается пышнотелая повариха со своим половником, чтобы наполнить мне миску вновь… Так продуктивно я ещё никогда не работал. Возвращался домой в конце рабочего дня в ранних сумерках. Друзья мои успевали к этому времени сделать несколько интересных работ. Игореха Жмайлов (Жмайлыч) был старше меня на три года. Будучи опытным акварелистом, он работал не спеша, с особой тщательностью в рисунке и композиции. Каждый сделанный им лист был безупречен по мастерству исполнения и просто превосходен. Акварельные и карандашные портреты его были академически выверены и предельно выразительны. Во всем, к чему прикасалась его рука, чувствовалась блестящая академическая выучка… Юрка Кононов был не менее умелым живописцем, его небольшие этюды маслом, были колористически сложны и добротны по живописи. В них доминировало лирическое начало. Вообще, нам всем неплохо работалось, сказывалась та внутренняя, неограниченная ничем свобода, о которой я писал ранее. Та свобода самовыражения в искусстве, которая без труда подчиняет себе любое безупречное ремесло, превращая вещь в убедительный автопортрет самого автора, что очень ценно.

То долгое лето 1970 года стало для меня огромной лабораторией, этакой персональной мастерской, я как никогда ранее почувствовал в себе именно свободного художника, независимо от натуры способного творить собственный мир и населять его своими эмоциями. Натурная щепетильность и скольжение по поверхности освободили место для личного начала в живописи и рисунке. Все это разбудило во мне художника-творца, создающего не красивости, а нечто неизмеримо большее…

Разумеется, каждый вечер после успешной работы на натуре, мы обсуждали сделанное нами за день, делясь своими соображениями и рецептами мастерства. Эти дружеские обсуждения были очень важны для нас, избавляя от излишней самоуверенности и легкомыслия.

Однажды не очень поздним вечером я возвращался из местного магазина, где пришлось отстоять небольшую очередь, чтобы купить буханку