Сомнамбула - Бьянка Питцорно

Мне нужна правда. Нужно знать наверняка, не рождался ли в этом доме за последние годы без моего ведома ребенок, которого, как и всех прочих бастардов, оставили в приюте для найденышей или отдали кормилице куда-нибудь в горы, и который, повзрослев, выдаст свое пьемонтское происхождение ростом, светлыми волосами, глазами, зелеными, как у обоих родителей… Ребенок, или даже несколько детей, моих внуков, плоть от плоти моей. Я задаюсь вопросом, не должна ли убедить Аймоне жениться на этой женщине. Уверена, спроси я совета у своего духовника, тот ответил бы, что брак – единственно верное решение. Но… служанка! Простолюдинка! Дочь пастухов, и пары туфель никогда не имевшая! После всех моих стараний, чтобы донорцы забыли о моем происхождении, о бакалейной лавочке родителей… После всего, что я сделала, чтобы меня считали синьорой, маркизой…

Впрочем, есть и другое решение: разорвать какую бы то ни было связь между этой женщиной и моим сыном. Назначить за ней приданое, отослать обратно в деревню. Если у них есть дети – обеспечить их будущее отарой овец, клочком земли. Но как не думать о тех двух ружьях, владельцы которых то и дело спускаются с гор? А если они выстрелят? И я буду повинна в смерти собственного сына…

Может, сомнамбула сумеет дать мне совет, подсказать, что делать, заглянуть в будущее? Но этой служанки я в качестве невестки видеть не желаю! Нет-нет, я не смогу ее принять!

13

Глас поддельного духа-проводника

Обычно Офелия старалась не слишком проникаться сложностями клиенток. Еще в самом начале своей деятельности она поняла, что для сомнамбулы лучше всего оставаться нейтральной. Однако это не всегда оказывалось возможным – как, например, в случае с Маргеритой Паис. Вот и маркиза Дессарт вызвала у нее сильнейшую неприязнь с той самой минуты, как переступила порог гостиной. Высокомерие синьоры Беатриче с трудом поддавалось описанию: каждым взглядом, жестом, интонацией она словно бы доносила единственную мысль, точнее догмат: «Я сто́ю куда больше тебя. Ты – никто. Не будь мне нужен твой магнетизм, я бы и словом тебя не удостоила».

Однако, чтобы разъяснить создавшееся в семье положение и разрешить свои сомнения касательно отношений сына со служанкой, маркизе пришлось не только удостоить Офелию словом, но и раскрыть ей кое-какие секреты.

Выслушав эти излияния, сомнамбула пришла в такую ярость, что с трудом сдерживалась. «А, так, значит, ты не в состоянии принять невестку без единой капли голубой крови, да еще и расхаживающую босиком?! Боишься потерять лицо перед горожанами?!» – думала она. Офелии сразу вспомнились слухи о родительской лавчонке, о настоящем имени этой ломаки, сидящей сейчас перед ней, о прозвище, которым ее наградили донорцы, – «вознесшаяся вошь».

В задачу сомнамбулы это не входило и, вероятно, стало бы ей не лучшей рекламой, однако Офелия так разгневалась, что решила преподать этой выскочке урок, постаравшись всеми возможными способами ее унизить.

– Снимите шляпу и туфли! – внезапно велела она.

– Но…

– Повинуйтесь! Я чувствую приближение духа-проводника, а он не сможет с нами общаться, если ваше тело не будет в контакте одновременно с землей и небом.

Клиентка недоуменно оглядела кафельный пол и украшенный лепной розеткой потолок гостиной.

– Повинуйтесь! – настойчиво повторила Офелия. – И с этого момента не смейте произносить ни звука, покуда не станет светло!

Она отошла закрыть ставни, задернула шторы, погасила висящую под потолком керосиновую лампу и, наконец, задула свечи. Комната погрузилась в кромешную темноту. Это позволило применить один трюк: к нему сомнамбула прибегала нечасто, добиваясь, однако, значительного эффекта. Она потихоньку достала из-под подушки своего кресла пухлый клок ваты, которую всегда держала там на всякий случай, смочила его водой с каплей лимонного сока из стакана, где отмокали запасные перья, разорвала пополам и сунула в рот, поместив за верхней и нижней губами. Два других клочка, проделав с ними те же манипуляции, она упрятала за щеки. Язык щипало, Офелия чувствовала терпкость, словно съела незрелую айву… Но именно этого она и добивалась. А чтобы довершить эффект, с головой спряталась под плотную шаль, чуть колыхавшуюся при каждом вдохе.

Когда она заговорила, ее голос стал неузнаваемым, совершенно не похожим на привычный. Казалось, он доносится издалека: невозможно было даже понять, мужчине он принадлежит или женщине. Слова сомнамбула выговаривала медленно, натужно, делая паузы между слогами и время от времени спотыкаясь, как бывает при легком заикании.

– Форика Фамигедду! – произнесла она. – Ты позвала меня, и я явился на твой зов, хотя, возможно, незнание было бы для тебя лучшей участью.

Услышав свое настоящее имя, маркиза вздрогнула, но сумела совладать с собой и не проронила ни слова.

– Должен признаться, – продолжал дух-проводник, – до сегодняшнего дня тебе везло больше, чем ты того заслуживаешь. Но удача не вечна. Берегись! Уже совсем скоро твои будущие сват и сватья, родители жениха Йоланды, получат анонимное письмо, раскрывающее, какими сетями лжи ты опутала мужа. А главное, они узнают, что будущая невестка – вовсе не отпрыск благородного семейства Дессарт, но бастард, плод прелюбодеяния. И, конечно, разорвут помолвку, а заодно ославят тебя на всю Донору. Тебе никогда не удастся пристроить дочь замуж, она не подарит тебе внуков. Правда, у тебя уже есть трое от Аймоне: их он прижил со своей служанкой, признал и растит в Озуни, у дядюшек-пастухов. Эти трое маленьких светловолосых пьемонтцев не ходят в школу, а бегают босиком, приглядывая за овечьей отарой. Твой сын безумно влюблен в Таттану и хотел бы на ней жениться, да она сама против, поскольку, зная твою историю, презирает тебя и не желает иметь ничего общего с Фамигедду.

Однако жизнь твою в итоге разрушит совсем другая служанка. Ее зовут Мария Антония, ей всего семнадцать, и она моет полы в канцелярии интендантства. Твой муж совсем потерял голову и еще до Нового года сбежит с ней, увезет в Турин, а тебе, Форика, оставит в Доноре столь скромный пансион, что едва хватит на жизнь. Дом, как ты знаешь, принадлежит интендантству, и его придется покинуть. Задумайся, не пора ли попроситься официанткой в остерию, что открылась на месте лавчонки твоих родителей, и тем самым замкнуть круг?

Синьора Беатриче, как и было велено, слушала молча, но при упоминании каждого нового несчастья Офелия слышала, что она вздрагивает и шмыгает носом, словно сдерживая рыдания.

С последними словами сомнамбула принялась колотить мысками туфель по ножкам столика, отчего столешница подскакивала, а стоявшие на ней предметы опрокидывались. Часть из них со стуком и грохотом попадала на пол. Воспользовавшись этим переполохом, Офелия мигом стянула с головы шаль, вытащила изо рта клочки ваты и снова спрятала их под подушку. Потом своим обычным, слегка осипшим голосом, словно пробудившись ото сна, заметила:

– Я больше