Сомнамбула - Бьянка Питцорно

Она распахнула окно. Солнце только зашло, и, когда комнату залило закатным светом, маркиза Дессарт, успевшая воспользоваться темнотой, чтобы утереть слезы и прийти в себя, уже снова надменно восседала в кресле.

– Скажите, синьора сомнамбула, а сами вы слышали, что сообщил мне ваш дух-проводник? – с сомнением поинтересовалась она.

– Нет, когда он овладевает мной, я будто погружаюсь в глубокий сон, а то и вовсе лишаюсь чувств: ничего не слышу, не вижу, словно нахожусь в другом измерении. Все, что было сказано в этой комнате за последние полчаса, останется между вами.

Беатриче Дессарт смерила ее недоверчивым взглядом.

– Я и на йоту не верю в этот ваш магнетизм, – заявила она, поднимаясь. – Не понимаю, как люди могут быть настолько наивны, чтобы проглотить такую чудовищную ложь. Да-да, ложь, и не думайте, что я на нее повелась! Ваш приятель-призрак, или напарник с того света, или, если хотите, дух-проводник – наглый лжец! За мои пять лир он только и делал, что молол нелепейший вздор!

Сколь ни велика была тревога, переполнявшая ее сердце, маркиза в любой сомнительной ситуации предпочитала выглядеть уверенно.

Она резко повернулась и вышла не попрощавшись. А Офелия бросилась в кухню, чтобы прополоскать рот, смягчить оскомину чайной ложкой меда и сплюнуть остатки ваты.

14

Безутешный вдовец

Синьора Анджелика Соро являлась к сомнамбуле два раза в месяц, если, конечно, ей не становилось слишком уж скучно или не снился какой-нибудь по-настоящему странный сон. В подобных случаях интервалы между визитами сокращались.

Обнаружив ее запись на предпоследний вечерний сеанс, сомнамбула искренне обрадовалась, поскольку надеялась в подробностях обсудить с этой синьорой, «почти подругой», последний городской скандал, вызвавший у нее немалые сомнения и даже опасения.

Сеанс жена адвоката начала с привычного рассказа о взволновавшем ее сне, как нарочно, связанном именно с тем скандалом, о котором писали во всех газетах.

Примерно за полгода до этого в Доноре умерла от скоротечного воспаления легких одна юная синьора, жена дальнего родственника адвоката Соро, а следовательно, родня и самой Анджелики. Всего пару лет назад она вышла замуж за успешного молодого инженера, владельца лучшего в городе инженерно-архитектурного бюро, амбициозного, но прекрасно подготовленного и потому высоко ценимого специалиста. Их брак был заключен по любви, а не по сговору между семьями. Когда супруга заболела, муж отчаянно пытался ее спасти; но тщетно он собирал у изголовья несчастной старейших и опытнейших городских врачей и теперь не мог себе простить, что так и не нашел способа излечить возлюбленную. Совершенно обезумев от горя, в день ее смерти он заперся дома, у постели умершей, разогнав прислугу и запретив родным оплакивать бедняжку, а тем более устраивать похороны. Тем же, кто, подобно матери, подсовывал под дверь записки, пытаясь его образумить, инженер Коррадо Лаудати отвечал, что отказывается расставаться с любимой и не позволит унести ее тело: уж лучше он умрет с нею рядом. Ситуация становилась критической, в том числе с точки зрения санитарии и гигиены; власти уже готовы были применить силу, когда теща, пусть и убитая горем из-за смерти дочери, робко предложила решение: неестественное, экстравагантное, оно, впрочем, не было для Доноры чем-то абсолютно новым и, вполне возможно, могло помочь безутешному вдовцу пережить этот ужасный момент. Почему бы не забальзамировать тело бедной Эльвиры, чтобы муж мог держать его дома? В конце концов, ни один закон подобной процедуры не запрещает.

– Не запрещает, поскольку считает невыполнимой, – отмахнулся адвокат Соро. – Конечно, мы знаем, что древние египтяне бальзамировали своих покойников, но не знаем ни техник, ни веществ, которые они использовали.

Однако, заметила ему жена, уже около ста лет в Европе распространены, причем не в среде шарлатанов или самопровозглашенных алхимиков, а в официальных медицинских кругах, анатомические исследования, требующие консервации органов, чтобы дать ученым время их изучить. Как правило, образцы помещаются в стеклянные сосуды, наполненные формалином, жидкостью на основе формальдегида, который и предотвращает разложение. Или же, пока органы еще не тронуты тлением, с них делают восковые слепки. Кое-какие эксперименты в этой области проводились и в Донорском университете. Так, недавно скончавшийся директор Института анатомии, профессор Антонио Луссино, разработал метод сухой консервации человеческого сердца и даже оставил указания, чтобы после смерти его собственное сердце, обработанное подобным образом, отошло городскому Анатомическому музею. Его преемник на кафедре, профессор Винченцо Карена, следуя по стопам Луссино, сумел сохранить десяток образцов человеческого и животного мозга, чтобы студенты могли не только увидеть их в стеклянном сосуде с мерно колышущимся формалином, но и взять в руки, внимательно изучить, ощупать поверхность, научиться различать области разного цвета. Свои эксперименты он продолжал и поныне.

Описанные исследования проводились на медицинских факультетах в соответствии с традиционными методами, предусматривающими обработку каждого из консервируемых органов отдельно. Однако вне академических кругов по всей Европе уже не первый год гремело имя человека, появившегося на свет и работавшего как раз в столице Сардинии: доктора Эфизио Марини, которого хулители клеймили шарлатаном, а на родине упоминали не иначе как под презрительным прозвищем Окаменитель. Он был дипломированным врачом, но добиться признания коллег или сделать карьеру в местном университете так и не смог. А все потому, что неизменно отказывался раскрывать изобретенный им невероятный метод сухой консервации не только отдельных органов, но даже и тел целиком, без видимых разрезов, извлечения внутренностей или использования известных науке химических веществ. Кроме того, тела сохраняли первоначальный цвет и свежесть кожи: они выглядели живыми и способны были принимать самые обычные, естественные позы.

Вдобавок, словно этого было мало, метод предполагал обратимость. Некоторое время спустя эти застывшие статуи, твердые, будто высеченные из камня, можно было снова «размягчить», чтобы придать им иное выражение или позу, отличную от прежней.

На родном острове Окаменителя воспринимали с подозрением, а вот за границей им восхищались. И даже пригласили продемонстрировать свои работы на Всемирной выставке 1867 года в Париже, где их создатель заслужил личную похвалу Наполеона III, который наградил его орденом Почетного легиона. Ему заказали бальзамирование таких известных личностей, как литератор и патриот Луиджи Сеттембрини или сардинский историк Пьетро Мартини. Последнего при жизни ни разу не фотографировали, запечатлев лишь post mortem[11], но не в привычном виде, лежащим на катафалке с закрытыми глазами и сложенными на груди руками в одну из последних минут перед погребением: на фотографии историк был изображен сидящим в кресле в будничной одежде. Никто бы не сказал, что он уже несколько месяцев мертв и лишь кажется живым, настолько тщательно было забальзамировано тело. Окаменитель прославился еще и тем, что, будучи большим поклонником Гарибальди, следовал