Сомнамбула - Бьянка Питцорно

– Еще один вопрос. Ты, конечно, знаешь, что я люблю больше всего на свете, не считая тебя? От чего никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не смог бы отказаться?

– От своей работы инженера. Скольких усилий тебе стоило получить диплом, а после сделать свое бюро лучшим в городе! Ты скорее умер бы, чем от нее отказался.

Этот вопрос тоже яснее явного демонстрировал наивность инженера Лаудати. О его едва ли не фанатичной приверженности профессии в семье было известно всем, а сама Офелия узнала, поболтав с синьорой Соро.

Впрочем, этого двойного доказательства оказалось достаточно, чтобы рассеять недоверие вдовца.

– Где ты? – задал он следующий вопрос.

– Там, где свет.

– Близко или далеко от тела?

– Там, где я сейчас, ни «далеко», ни «близко» не существуют.

– Видишь ли ты меня, когда я сажусь рядом? Слышишь ли, когда я говорю с тобой?

– Да. Но не потому, что ты в гостиной. Я вижу и слышу тебя повсюду: в конторе, в твоем кабинете, на строительной площадке, в гостях у матери. В моем мире понятия «где» не существует.

– Но счастлива ли ты там, где ты есть?

– Могла бы быть и счастливее.

– От кого или от чего это зависит?

Однако сомнамбула была уже совершенно измучена. Она исписала ответами два приготовленных листа, для продолжения пришлось бы взять третий. Решив положить конец беседе, она сломала перо, бросила его на пол, после чего рухнула лицом вперед, опрокинув лбом чернильницу и пролив чернила на оба листа, чтобы их нельзя было никому показать.

Инженер был в смятении. Он не понимал, должен ли броситься на помощь Офелии, да к тому же расстроился, увидев, как сильно испачкана бумага. Как теперь перечитать ответы Эльвиры? Впрочем, их он помнил прекрасно. Что, интересно, означало это «Могла бы быть и счастливее»? Нет, непременно нужно записаться на второй сеанс к сомнамбуле!

19

Чего тебе не хватает?

Переживания молодого вдовца глубоко тронули Офелию. Она не могла не сравнивать искреннее горе супруга Эльвиры с циничными планами своего мужа, с жестокими словами, которые тот нацарапал на полях писем Пенелопы. Побои, презрение и яд остались в прошлом, но воспоминания о том времени по-прежнему наполняли сомнамбулу горечью и страхом. Она боялась, что граф, несмотря на все уловки и переезды, сумеет выследить ее и отомстить. Семи лет со дня исчезновения еще не прошло, и по закону Фолько не считался вдовцом. Чтобы разрешить свои денежные затруднения, женившись на Пенелопе (или, если та его не дождется, на другой богачке), он должен был доказать, что Офелия мертва, а ее тело – неопровержимым образом опознано.

Однако времени предаваться страху у синьорины Росси (читатель, разумеется, помнит, что это ненастоящее ее имя) не было. Казалось, будто в последние недели у донорских дам вдруг возникла острейшая нужда в ее сеансах. Каждый вечер сомнамбула обнаруживала, что все ячейки почтового ящика на двери заняты их визитными карточками. Пришлось договариваться с инженером Лаудати: не могла же она принимать его каждый день, как ему того хотелось, ведь это было бы несправедливо по отношению к другим клиенткам (тем более что придумать столько новых ответов из загробного мира она никак не сумела бы). Сошлись на двух сеансах в неделю. А чтобы инженер не тратил время на хождение туда-сюда, накануне условленных дней Офелия сама вкладывала визитную карточку единственного клиента мужского пола в последнюю ячейку прежде, чем ее успевал занять кто-то другой. Карточку она всегда брала одну и ту же – оставшуюся с первого посещения.

С каждым разом сеансы становились все менее драматичными. Посоветовавшись с синьорой Анджеликой, Офелия решила, что вдовца стоит потихоньку отвлекать от навязчивых мыслей, поощряя его интерес к обычной жизни: это пойдет ему только на пользу. Необходимо было убедить инженера, что он не единственный в мире мужчина, потерявший жену, что у него есть еще время начать все с чистого листа. Молодой, красивый, богатый, умный, достойный, увлеченный работой… Оставалось только немного подождать.

Поэтому сомнамбула внимательно следила за тем, чтобы во время сеансов Эльвира исправно являлась на зов, четко отвечала на вопросы и, что несколько необычно для покойников, сама задавала их, сопровождая ответы вдовца своими замечаниями. А всякий раз, когда он спрашивал: «Ты счастлива?» – отвечала: «Могла бы быть и счастливее». Но не объясняла, каким образом.

– Как долго еще ты будешь меня любить? – спрашивал Коррадо.

– Там, где я сейчас, не существует времени: здесь нет ни «долго», ни «коротко».

– Ты ведь меня не забудешь?

– Память здесь вечна.

– И станешь любить меня одного, как и я не полюблю никого, кроме тебя?

– Любовь велика, ее хватит на всех. Она единственное, что лишь умножается, когда ею делишься…

– Но я уже никогда и никого не полюблю… Я только твой!

– Никогда не говори «никогда». Я хочу, чтобы ты снова был счастлив.

Подобные ответы не вызывали у Офелии особых сложностей. Она без труда вживалась в роль Эльвиры, поскольку и впрямь желала клиенту, вызвавшему у нее столько сочувствия и симпатии, только счастья.

И вот месяца через два, набравшись смелости, на вопрос о счастье Эльвира вместо привычного «Могла бы быть и счастливее» ответила, что испытывает неловкость, целыми днями просиживая на диване под любопытными взглядами гостей и выслушивая их колкости, что не желает больше быть безответной куклой.

– Я хочу, чтобы во мне видели ту, кто я есть: покойницу.

– Так, значит, это по моей вине ты несчастлива! – разрыдался инженер.

– Там, где я сейчас, прощается любой проступок.

– Что мне сделать, чтобы искупить свой?

– Обратись к Эфизио Марини.

20

Долгожданное упокоение

По счастливому стечению обстоятельств Окаменитель в те дни как раз находился в Доноре. Недруги в академических кругах снова и снова требовали продемонстрировать, что его «статуям» спустя некоторое время можно придать гибкость, изменить их позу. Одну из таких демонстраций он согласился проделать над телом Эльвиры.

Посредством сомнамбулы дух несчастной супруги велел избавить ее от всяких признаков жизни, снять дорогое платье и украшения, после чего уложить на кровать в одной ночной рубашке, с закрытыми глазами, скрестив ей руки на груди, словно во сне или в ожидании погребения.

Разумеется, Марини предпочел бы более «живую» позу, однако он счел возможным удовлетворить просьбу вдовца и несколько дней работал в строжайшей тайне, добиваясь желаемого результата.

Когда инженер увидел свою Эльвиру такой же, как в тот день, когда он заперся в квартире с ее телом, с ним приключился нервный срыв, и на следующем сеансе сомнамбуле пришлось изрядно потрудиться, придумывая, как его утешить.

– Я устала. Дай мне упокоение, – написала она, совершенно растрогав инженера. – В конце концов, теперь, когда мы можем общаться через сомнамбулу, тебе уже нет нужды сидеть рядом и шептать мне на ухо.

Убаюканный этой иллюзией, инженер все реже проводил время дома, рядом с супругой, – напротив, стремился продлить сеансы в гостиной Офелии,