Сомнамбула - Бьянка Питцорно

это же бал-маскарад, – рассмеялся инженер. – То есть можно не только скрыть лицо под маской, соответствующей выбранному костюму, но и с головы до пят закутаться в домино[13]. Вас никто не узнает. Приходите! Обещаю, на протяжении всего бала я буду рядом и ни на минуту не оставлю вас одну. Мне будет в радость отплатить вам за всю ту помощь, что вы оказали своими сеансами!

Но Офелия по-прежнему колебалась. С одной стороны, она давно сгорала от любопытства, жгучего желания увидеть изнутри, на равных, общество, где успела смириться со взглядами свысока, и теперь ей выпала прекрасная возможность сделать это, оставшись неузнанной. С другой стороны, сомнамбула была только рада, что инженер более не погружен в ту пучину скорби, которая едва не свела его с ума, и в некотором смысле гордилась психологической интуицией, направлявшей ее в ходе сеансов. Не ее ли заслуга в том, что вдовец вдруг почувствовал потребность не только вернуться к светской жизни, но и сделать это с пользой, в компании таких веселых, щедрых и остроумных людей, как основатели «Безрассудных сердец»?

– Надеюсь, вы сдержите обещание, – в конце концов согласилась она. – Я приду. Поможете мне достать домино? Знаю, можно взять напрокат, но не хотелось бы, чтобы об этом знали в городе…

– Вам нет необходимости брать его напрокат. У меня дома целый гардероб, с десяток будет, и мужских, и женских, – ответил инженер. И рассмеялся, увидев ошеломленный взгляд Офелии: – Мать заказала их своей портнихе, когда нам, детям, пришла в голову мысль поставить оперу Верди «Бал-маскарад».

Сомнамбула знала, что в Доноре весьма распространена традиция домашних спектаклей, которые актеры-любители ставили для развлечения друзей и родственников. Зрителей обычно приглашали бесплатно, но порой труппа объявляла, что выступает в благотворительных целях, и тогда публику просили оставлять пожертвования. В читальном зале Офелия прочла даже либретто оперы, повествующее о заговоре против английского губернатора Бостона, которого враги хотели убить во время маскарада. По сюжету на руку заговорщикам сыграло то, что они, как и прочие участники бала, были полностью скрыты роскошными домино из атласа и шелка. Именно поэтому первоначально опера носила название «Месть в домино», и лишь впоследствии цензура настояла на его замене.

Младшие Лаудати – сам Коррадо, его сестры, кузены и кузины – поставили ее, будучи еще подростками, и неплохо повеселились. Публике повезло меньше, со смехом признался инженер, ведь практически все дети, пытавшиеся исполнять арии Верди, изрядно фальшивили.

– Понятия не имею, как эти домино оказались у меня. Возможно, мать отдала их Эльвире на случай, если та решит ими воспользоваться, но случая так и не представилось, – добавил он. – Впрочем, я уверен, что среди них есть ваш размер. Нынче же вечером достану и осмотрю их, а завтра утром пришлю вам пару с горничной. Не волнуйтесь: девушка она скромная и надежная, никому не расскажет.

Между тем стемнело, и пара, сев в коляску, вернулась в город. Коррадо велел отправляться к «Народной кухне». Но прежде чем надеть фартук и взяться за половник, он представил Офелию старшей кухарке, предупредив, что эта синьора готова на несколько часов поступать в ее распоряжение всякий раз, когда подвернется такая возможность.

Наутро горничная Лаудати явилась на виа дель Фьоре Россо, сжимая в руках сверток беленого полотна, предохранявший от пыли два очаровательных шелковых домино, расшитых лентами и кружевами.

Сверток сопровождала записка от инженера:

Я выбрал два разных, можно даже сказать противоположных размера, хотя подозреваю, что могу угадать нужный. Примерьте их, не отпуская горничную. То, что подойдет, оставьте себе, другое отправьте обратно.

Офелия велела девушке подождать в прихожей. В полотняном свертке скрывались два темно-лазурных домино, перехваченных в талии алыми лентами. Цвета были такими же яркими, как на афишах, которые оперные театры вывешивают перед важными постановками. Насколько она помнила, в опере Верди по этим цветам, лазурному и алому, заговорщики узнавали друг друга.

Сомнамбула примерила оба домино, но первое едва доходило ей до колен: должно быть, его надевала двоюродная сестренка лет десяти. Второе, напротив, оказалось настолько длинным, что путалось под ногами, вынуждая спотыкаться.

На помочь пришла Грека, восхищенными глазами оглядевшая хозяйку.

– Оставьте это, – предложила она, – оно прекрасно… И укоротить его недолго. Я и сама сделала бы, да только шелк слишком нежный для моих рук. Лучше отдам дочери, пускай снесет той швее, что ее ремеслу обучает. Бедная женщина! Ей так нужна работа! Вся-то семья от холеры померла, одна внучка-сиротка на попечении осталась…

Офелия и сама с юных лет умела заштопать и подшить что-нибудь по мелочи, однако теперь, став сомнамбулой, предпочитала оставлять эту работу другим.

Горничная инженера сочла такое решение разумным и, снова упаковав сверток, унесла маленькое домино обратно.

4

Добровольные судомойки

На следующий день Офелия явилась в «Безрассудные сердца» и предложила старшей кухарке свою помощь. Она никак не ожидала обнаружить там столько дам самого разного возраста, включая и кое-кого из своих клиенток, занятых по разным углам самыми простыми, неприятными и монотонными действиями вроде чистки картофеля, репы и моркови, лущения фасоли и гороха или промывания свекольной ботвы. Очевидно, настоящие кухарки, не слишком доверяя кулинарным способностям синьор, без всякого стеснения держали их за простых судомоек.

В столь необычной ситуации социальные различия значили куда меньше, и Офелию приняли весьма сердечно. Все, очевидно, знали, кто она и чем занимается. Однако, несмотря на то что даже самые благосклонные из добровольных помощниц, вероятно, сочли желание сомнамбулы присоединиться к ним довольно-таки дерзким, лишь немногие демонстративно держались от нее на расстоянии.

Она же, со своей стороны, с некоторым удивлением узнала в чинной, несколько меланхоличной даме средних лет, что лущила рядом с ней фасоль, жену высокопоставленного чиновника, судьи Адемарo Ардены, председателя городского суда, чей единственный сын скончался меньше месяца назад.

Офелия не раз видела этого общительного восемнадцатилетнего юношу: его нередко можно было встретить в компании сверстников на главной площади, в парке или на променаде вдоль центрального проспекта. Сомнамбуле помнилась приметная внешность молодого человека, строгий профиль древнего римлянина, что так не вязался с его жизнерадостной натурой. Весь город был потрясен этой безвременной смертью, и Офелия не могла представить, что уже в первый месяц траура несчастная мать снова займется благотворительностью. Не исключено, впрочем, думала она, что для бедняжки это единственный способ прогнать скорбные мысли.

Наконец с работой было покончено, и на многочисленных плитах потихоньку начали закипать огромные, чуть помятые котлы, переданные «Безрассудным сердцам» в дар городской казармой. Когда добровольные судомойки удалились в небольшую комнатку, чтобы переодеться и направиться по домам, жена судьи постаралась оказаться у двери вместе с Офелией. Коснувшись ее локтя, она вежливо представилась:

– Здравствуйте, я Лукреция Ардена. Снаружи меня ожидает экипаж. Не соблаговолите составить компанию? Я подвезла бы вас домой.

Сомнамбула опешила: по правилам представиться первым