Сомнамбула - Бьянка Питцорно

и ежевечерние танцевальные вечера. В состав экипажа каждого судна входил и оркестр, составленный из многочисленных музыкантов: кое-кто из них оплачивал таким образом проезд, другие задерживались надолго, кочуя взад-вперед по океану, поскольку платили на пароходах куда щедрее, чем в сухопутных оркестрах.

И вот теперь Офелия с облегчением подумала: до чего же все-таки удачно, что она прочла ту статью и может показать синьоре Лукреции весьма благоприятную картину эмиграции. Сознание того, что сын не скитается по миру голодным и оборванным, что не играет на улицах за несколько чентезимо, которые прохожие из жалости бросают в разложенный прямо на земле скрипичный футляр, а нашел хорошо оплачиваемый ангажемент на трансатлантическом пароходе, направляющемся в Буэнос-Айрес, стало бы для матери невероятным утешением.

Итак, притворившись, что ее внезапно сморил сон, сомнамбула уронила голову на стол, уткнувшись лбом в скрещенные руки, и несколько минут изображала мерное сопение. А сама тем временем призывала на помощь всю свою фантазию, надеясь воссоздать то, что было ей знакомо лишь по романам.

Открыв наконец глаза, она поймала встревоженный взгляд синьоры Лукреции. И ответила ей улыбкой, полной радости и оптимизма.

– Вы его видели? – с облегчением выдохнула та.

– Да. В настоящий момент он отдыхает в своей каюте. Только что отобедал вместе с другими музыкантами за офицерским столом. К пяти часам вернется в салон: в это время пассажиры первого класса пьют чай и оркестр должен ожидать на эстраде, чтобы усладить их тихой, ненавязчивой музыкой, неспособной помешать беседе.

– Но где же он?

– На борту трансатлантического парохода, полным ходом идущего в Аргентину. Поднялся на борт десять дней назад, в Генуе. Едва прибыв из Террановы на континент, ваш сын узнал, что оркестр «Галилео», который должен был отправляться на следующий день, в последний момент лишился скрипача, и попросил о прослушивании. Его немедленно взяли.

– Но ведь ему всего восемнадцать… А без разрешения отца…

– В порту полно жуликов, готовых справить поддельные документы… В уплату он отдал… Вы уверены, что под одеждой у него не было ничего золотого? Ваш муж, вероятно, не додумался обыскать Джулио.

– Точно! Крестильная цепочка! Она довольно тяжелая. И еще часы… Сомневаюсь, чтобы Адемарo вспомнил о них или стал бы обшаривать карманы. Он был вне себя.

– Я могу спросить его об этом на следующем сеансе, хотя это кажется не слишком важным.

– В самом деле… Мне куда важнее знать, что он намеревается делать, сойдя на берег в Америке.

– Этого пока не знает и он сам. Зависит от того, какие представятся возможности. Однако ему уже удалось отложить изрядную сумму. Оркестрантам неплохо платят, а тратиться на корабле не на что. Оказавшись на суше, Джулио сможет без спешки искать подходящую работу…

– Но он вернется?

Офелия на миг умолкла, прикрыв глаза, словно пыталась прочесть ответ в своем видении, потом уверенным голосом ответила:

– Да, вернется. Пока не могу вам сказать, когда именно. Но вернется.

– Не представляете, синьорина Росси, как вы меня обрадовали! Я хотела бы прийти еще раз, за новыми известиями… и, возможно, адресом, куда можно написать или отправить небольшое вспомоществование…

Конечно, с течением времени подобные вымышленные рассказы становились бы только опаснее, и сомнамбула прекрасно это сознавала. Всегда есть риск, что синьора Лукреция, обретя зависимость от ее сеансов, уже не сможет без них обходиться. К тому же совсем не исключено, что пока она, Офелия, будет длить волшебную сказку об удачливом юноше, нашедшем на другом конце света богатство, любовь и успех, в Донору придет официальное сообщение из какой-нибудь итальянской префектуры о том, что тело Джулио найдено бездыханным в какой-нибудь канаве или в притоне, где он и скончался от ножевого ранения, от голода или болезни…

Оставалось придумать, как убедить бедную мать, что связываться с живыми куда труднее, чем с усопшими, и что из-за особенностей магнетизма это общение может надолго прерваться. Лишь бы только синьора Лукреция считала, что Джулио в безопасности и мчится навстречу счастливой судьбе.

8

Карнавал

Ни в одном из городов, где после бегства из Виброны надолго или не слишком задерживалась сомнамбула, не случалось такого карнавального безумия, как в Доноре. Все общественные и социальные законы в эту неделю отрицались или выворачивались наизнанку, совсем как в Древнем Риме в период сатурналий. Казалось, выйти из дома под маской, чтобы затевать шалости, танцевать и осыпать прекраснейших женщин цветами, конфетти или просто серпантином обязан каждый горожанин, от нищих обитателей трущоб и окраин до владельцев роскошных особняков в центре. Если позволяла погода, безудержному веселью предавались на свежем воздухе: на пьяцца Кастелло и на проспекте порой невозможно было протиснуться сквозь плотную толпу. На случай дождя власти сооружали навесы, но ведь и под ними не всегда отличишь великосветскую даму от юной служанки, носильщика – от директора банка. Один навес предназначался для городского оркестра, который играл без перерыва. С рассвета и до заката музыканты сменяли друг друга, а если кто-либо выбивался из сил, то подавал знак и на его место немедленно заступал другой. Даже по беднейшим кварталам, даже по трущобам эхом разносились перестук барабанов или звуки аккордеона.

С открытым лицом на улице никто не показывался, но это была единственная общая для всех костюмов деталь. Во всем же остальном они демонстрировали завидное разнообразие: от предельно дешевых, состоящих из обычной простыни, обернутой вокруг тела и увенчанной (или нет) узлом-султаном или ночным чепцом, до изысканнейших, пошитых в лучших местных ателье. Многие мужчины самых разных социальных слоев, особо не мудрствуя, одевались женщинами – великосветской дамой, кормилицей с тряпичным младенцем или горничной.

На виа дель Фьоре Россо тоже было многолюдно, и сомнамбула уже не раз с интересом подходила к окну, чтобы, скрывшись за шторой, насладиться зрелищем, однако придумать себе костюм и спуститься на улицу не решалась. Грека, напротив, собралась с духом и, упирая на исключительность ситуации, пригласила ее прогуляться вместе со всем своим семейством. Костюмы Фигу всегда отличались простотой и дешевизной. Мать и двое детей становились кошками: они с ног до головы заворачивались простыни, а на голове оставляли по два узелка, напоминавшие уши. Отец же попросту натягивал юбку жены и повязывал голову платком, нисколько не смущаясь того, что из-под маски, скрывавшей лицо, обильно торчали усы и борода. Однако, несмотря на любопытство и желание смешаться с толпой, Офелия не нашла в себе смелости принять предложение.

Подруга-клиентка Анджелика Соро просветила ее, что в театрах или заведениях побогаче, где балы-маскарады рассчитаны на состоятельных людей, способных заплатить за билет, ситуация была иной, и границу между буржуа, даже богатыми, и аристократами, к которым приравнивались и офицеры, блюли чрезвычайно строго. В таких местах еще с начала века действовали строгие правила, предписывавшие прятать лицо под маской, а волосы – под шляпой. Синьора Анджелика даже показала Офелии регламент из