Сомнамбула - Бьянка Питцорно

Благородные дамы, кавалеры и офицеры могут танцевать в маске или без, как им заблагорассудится. Иные лица любого звания и состояния обязаны скрывать лицо под маской или полумаской. Никоей маске в ливрее слуги, а тем паче одетой в сорочку или иным неподобающим образом, посещение не дозволяется. Все присутствующие, включая и надевших костюмы, должны покрывать голову, за исключением тех, чье лицо не скрыто маской: в таком случае они также могут остаться в шляпе, берете или другом головном уборе сообразно своему костюму.

Таким образом, благородному сословию дозволялось, если на то будет их желание, открыто демонстрировать лицо и волосы: все прочие не должны были их показывать. По словам синьоры Анджелики Соро, порой в театре даже вспыхивали шумные перебранки из-за того, что распорядители осмеливались поинтересоваться у какого-нибудь буржуа без маски, благородного ли он происхождения, а то и требовали предъявить дворянский патент. Синьора Анджелика с мужем, люди простого звания, хотя и побогаче иных аристократов, были среди тех, кому предписывалось скрывать лицо и волосы. В отместку они ежегодно заказывали в ателье «Высший шик» костюмы столь изящные и оригинальные, что нередко выигрывали первый приз. В тот год она должна была нарядиться японкой, а ее муж – турком.

Офелия почувствовала легкие угрызения совести оттого, что не могла ответить откровенностью на откровенность и признаться, что сама появится на балу в Жирный вторник в обществе инженера Лаудати. Она опасалась, что, несмотря на весьма широкие взгляды, Анджелика Соро не одобрит подобное сближение сомнамбулы со своим родственником.

Баинджа, дочь Греки, уже вернула ей домино, подрубленное до нужной длины. Старая швея (как утверждалось, с помощью семилетней внучки, чьи тонкие пальчики куда лучше справлялись с шелком, чем ее собственные) прекрасно поработала. Накинув домино поверх повседневного платья, Офелия оглядела себя в зеркале: оно сидело восхитительно – и когда капюшон был откинут на спину, и когда он полностью скрывал лицо.

Теперь оставалось только позаботиться, чтобы никто не увидел сомнамбулу выходящей на улицу в костюме. Фигура в домино могла принадлежать любой из многочисленных обитательниц дома. Однако весьма скромный достаток вряд ли позволил бы им щеголять столь дорогим нарядом. А рисковать, облачаясь в домино по дороге, Офелия не могла.

Впрочем, Баинджа подсказала ей, как не быть узнанной даже при самом неудачном раскладе. Она помогла сомнамбуле завернуться в большую простыню, завязав ее наверху двумя узлами и полностью скрыв домино. Так что из дома следом за бородатым мужчиной, переодетым женщиной, вышли сразу пять «кошек», хотя одна из них под тремя слоями ткани передвигалась несколько неуклюже.

С наступлением вечера Жирного вторника квинтет направился в сторону центра. Офелия вся дрожала, однако Баинджа, заранее продумав каждый шаг, без колебаний направилась к высящимся на углу барочного собора пальмам, посаженным так часто, что между стволами и церковной стеной образовалось нечто вроде ниши, которая и послужила им укрытием. Места здесь хватало только для двоих: родители и брат девочки следили, чтобы никто не подглядывал. К счастью, костюмированная толпа сгрудилась в противоположной части города, возле театров, надеясь поглазеть на сильных мира сего, проникающих внутрь согласно купленным билетам.

Переодевание не отняло много времени. Меньше чем за минуту Баинджа избавила сомнамбулу от «кошачьей» простыни, намотав ее поверх своей и оставив Офелию в великолепном лазурном домино. После чего вытолкала хозяйку из убежища, шепнула вслед «Удачи!», подбежала к родителям и вскоре смешалась с галдящей толпой. Два слоя ткани ее нисколько не беспокоили.

«Хорошо, когда тебе двенадцать», – подумала Офелия. Сама она, напротив, продвигалась вперед чуть ли не ощупью, не смея и на сантиметр сдвинуть украшенную лентами и кружевами маску, что едва выглядывала из-под капюшона.

9

Бал-маскарад

С трудом проложив себе путь сквозь толпу обладателей более скромных костюмов, она добралась до театра «Политеама». Перед входом уже выстроилась очередь тех, кому посчастливилось приобрести входной билет, и где-то в ее середине виднелась приметная благодаря росту и широким плечам фигура в домино тех же цветов. Заметив сомнамбулу, мужчина двинулся навстречу, чуть приподнял маску – правила не нарушены: они ведь по-прежнему были на улице, – и Офелия узнала те серые глаза, что при первой встрече показались ей невыносимо печальными, а сейчас лукаво и задорно сияли. Она вздохнула с облегчением и, молча опершись на предложенную руку, заняла место в очереди.

Впервые за долгое время сделав несколько шагов под руку с мужчиной, сомнамбула почувствовала, как ее переполняют эмоции, но совсем иного рода, нежели в день свадьбы и во время нечастых выходов в свет с графом Фолько: она вдруг осознала, что сама решила быть здесь и сейчас вместе с человеком, связанным с ней лишь глубокой взаимной симпатией. И это вызвало у нее радостный трепет.

Оказавшись в зале, залитом светом огромных хрустальных люстр на сотни свечей каждая, сомнамбула осмелилась поправить маску, чтобы иметь возможность наблюдать, не нарушая правил, и с любопытством огляделась. Среди множества других домино попадались и яркие, но лазурных, как у нее самой, она не заметила. Большинство же и вовсе были черными. К удивлению Офелии, примерно половина присутствовавших не носили масок: ей и в голову не могло прийти, что в городе столько аристократов. Среди дам она встретила и кое-кого из клиенток, однако понадеялась, что ее не узнают. А вот обладатели самых роскошных костюмов лица скрывали. Впрочем, определить, кто из них кто, не составляло труда, поскольку они сами наперебой сообщали об этом всем друзьям и знакомым. Работницы «Высшего шика» и других дорогих ателье, с их разрешения, тоже не держали язык за зубами, а некоторые костюмы до начала карнавала даже выставляли в витринах. Так что Офелия легко узнала в очаровательной японке и турке с лихо закрученными усами синьору Анджелику Соро и ее мужа.

Танцы еще не начались. На эстраде в углу настраивали свои инструменты музыканты. Увидев несколько скрипок, сомнамбула не могла не вспомнить Джулио Ардену. На балу, разумеется, не было ни его матери, ни сестер. И вовсе не потому, что они, как полагали в городе, по-прежнему носили строгий траур, а судья, несомненно, настоял бы на соответствующем поведении: нет, слишком уж велика была их тревога о судьбе Джулио. Эту тревогу, несмотря на обнадеживающий ответ, выдуманный для матери, разделяла и Офелия. Кто знает, где он сейчас? Здоров ли, болен? Плывет на роскошном трансатлантическом пароходе или прозябает в притоне для бродяг? Неизвестно даже – хотя напрямую задать этот вопрос не осмеливались ни она сама, ни родственницы юноши, – жив он или мертв.

Все это время инженер Лаудати, как и обещал, не выпускал ее руки. Они с Офелией сделали круг