Сомнамбула - Бьянка Питцорно

занимая себя ничем, кроме пения? Нет, подобная слащавая чушь годится только для дешевых образков. Неужели она могла подумать, что такая умная женщина, как синьора Лукреция, на это купится?

6

Лукреция

Как я разочарована! Как ошибалась! Как злюсь и как, да простит меня Бог, хочу отомстить!

Муж всегда казался мне безукоризненно порядочным, высокоморальным, искренним, неспособным на ложь. Человеком широкой души, пекущимся о благе ближнего своего, хотя порой, пожалуй, излишне строгим.

То, что ему не просто нужен, а настоятельно необходим сын, я хоть как-то могла понять. Однако в первые годы брака, при каждом появлении на свет очередной девочки, он не сдерживал досады и раздражения, выплескивая все на меня, будто это я была виновата, что не родила мальчика.

К девочкам он никогда особой приязни не проявлял, считая само собой разумеющимся, что те ему оказывают уважение и беспрекословно повинуются. Они же его боялись, и до сих пор боятся больше, чем любят, – даже те, кто уже замужем. Я, в свою очередь, всегда старалась уравновесить отцовскую суровость всей нежностью, на какую только была способна.

Мы ожидали, что с сыном Адемарo поведет себя иначе, что проявит снисходительность и ласку, станет его тешить и лелеять. Но вышло совсем не так: он проявил еще бо́льшую строгость, то и дело напоминая Джулио, что, будучи единственным наследником, тот всегда должен держаться с достоинством, не дав ни малейшего повода себя упрекнуть. Муж ожидал, что, взрослея, мальчик будет во всем на него походить, став своего рода точной копией предков.

Однако характером Джулио пошел не в отца. Лучший ученик школы, он проявлял интерес и к творческим сферам, которые мой муж презирал: прекрасно рисовал, писал картины, обожал театр, но особенно увлекся музыкой.

Когда старшие сестры взялись разучивать с ним простенькие фортепианные этюды, Адемарo не обрадовался, но и препятствовать не стал. В конце концов, подобный навык вполне мог пригодиться в обществе. Да и стоит ли требовать от всех судей вести жизнь анахорета, какую сызмальства вел он сам?

Однако годам к девяти Джулио попросил подарить ему скрипку. Отец воспротивился, поскольку всегда считал ее инструментом женоподобных щеголей. Вот только мой сын не из тех, кого можно обескуражить отказом. С нашей, матери и сестер, помощью он откладывал каждый чентезимо, пока не скопил на инструмент сравнительно неплохого качества, который, впрочем, приходилось прятать, когда отец бывал дома. Нанять репетитора, чтобы тот научил его играть, Джулио не мог, поэтому, купив учебник для начинающих, стал занимался самостоятельно и уже к тринадцати годам достиг весьма приличных результатов. Обнаружив это, отец поначалу остался доволен: теперь Джулио мог аккомпанировать сестрам на домашних концертах. Но когда друзья принялись зазывать его в гости с сольными выступлениями, Адемарo снова вышел из себя. А уж когда поступило приглашение в струнную группу оркестра Муниципального театра, Джулио и сам понял, что даже просто спросить у отца разрешения значило бы озлобить его сверх всякой меры.

Годы шли, и мужу казалось, что его мечта вот-вот осуществится. Никто из нас и подумать не мог, что у Джулио тоже была мечта, хотя и не похожая на отцовскую.

Пока не наступило это проклятое лето.

У берега реки, на окруженной зарослями лавра лужайке, где, к счастью или к несчастью, никто не мог нас услышать, сидели, наслаждаясь прохладой, только члены семьи.

«Как вернемся в Донору, сходишь в университет, запишешься на юридический. Занятия, помнится, начинаются в октябре», – велел Джулио мой муж.

«Я не собираюсь изучать юриспруденцию. Буду поступать в консерваторию», – к изумлению отца, тихо ответил сын. Обычно в присутствии Адемарo он не осмеливался острить, но эти слова прозвучали столь неожиданно, что все мы, включая и мужа, сочли их шуткой, причем весьма неуместной. На лице Джулио по-прежнему блуждала улыбка, а вот отец так побагровел, что я, испугавшись, как бы с ним не приключился удар, протянула ему стакан воды.

«Что это еще за чушь насчет консерватории? – прохрипел мой муж, немного придя в себя. – Ты будешь судьей, как я сам, как твой дед, твой прадед, твой прапрадед… Мы, Ардены, с восемнадцатого века судьи!»

«А я стану скрипачом».

«Ты несовершеннолетний. И будешь им еще три года. Сделаешь, как я сказал. А для начала запишешься на юридический».

«Три года, потраченные впустую. Можешь сам меня записать, но не жди, что я стану ходить на занятия, учиться и сдавать экзамены… Хоть вяжи!»

«И свяжу, если иначе нельзя».

«Как двадцать один исполнится, придется развязать. И я поступлю в консерваторию».

Этот обмен репликами показался мне полнейшей нелепицей. Но еще более нелепо повел себя мой муж: вскочив с плетеного кресла, он вдруг набросился на Джулио, схватил его за лацканы пиджака, встряхнул и отпихнул в сторону реки.

«Пошел прочь! – выкрикнул он. – Убирайся! Сгинь с глаз моих и из моей жизни! Ты мне больше не сын!»

7

Заупокойная месса Corpore Absente

Вечером, усадив синьору Лукрецию напротив, сомнамбула перешла сразу к делу:

– Я разделяю ваше горе и постараюсь сделать все возможное, чтобы вам помочь. Однако вы должны знать, что мне крайне редко случается призывать мертвых пообщаться с теми, кто их любил. За неимением группы людей, которые помогли бы нам, соединив руки, образовать круг, столоверчение отпадает. Но можно попробовать автоматическое письмо, – и она продемонстрировала остро заточенное гусиное перо, чернильницу и лист бумаги.

Клиентка смерила сомнамбулу взглядом, в котором, не будь он так печален, плясали бы ироничные искорки.

– Общаться с покойниками я намерения не имею, – сказала она, помолчав.

– Но разве вы пришли не для того, чтобы поговорить с сыном? – удивилась Офелия, тотчас же пожалев, что решила предвосхитить просьбу клиентки.

– Мой сын жив, хотя муж хочет, чтобы его считали мертвым. Мне казалось, от вас, с вашим даром ясновидения, это не должно было укрыться.

Офелия лишилась дара речи. Впрочем, синьора Лукреция, похоже, решила не придавать подобной мелочи слишком большого значения и продолжила:

– Я пришла узнать, как он, где он, как выживает. На прощание мне удалось сунуть ему в карман лишь немного мелочи.

– Но как же статьи в газетах… – потрясенно забормотала Офелия. – Страдания вашего мужа… Пышная месса в соборе…

– Страдания моего мужа… О, этот человек умеет притворяться… Конечно, он страдает. Но вовсе не из-за потери сына, а оттого, что впервые в жизни кто-то посмел противиться его воле. Вот уж никогда бы не поверила, что он способен на такую жестокость! Сын был ему нужен лишь для того, чтобы потешить самолюбие! Счастье Джулио никогда его не волновало. Как и счастье девочек, но те смирились с его деспотизмом, подчинились ему. Кто бы мог подумать, что именно Джулио пойдет против отца? И что Адемарo так отреагирует? Бедный, бедный мой сын! – разрыдалась синьора Лукреция.

Предложив ей воды, Офелия воспользовалась возможностью сделать глоток самой и утерла выступивший на лбу пот. Какая