Параллельные кривые - Таша Калинина

люблю ли еще тебя, не уверена, но деньги твои – ненавижу. Ненавижу всем сердцем. Они слишком дорого мне обошлись. И если бы я могла, я бы с радостью поменяла все эти побрякушки, что ты, совершенно не задумываясь – ты ведь всегда выбираешь самое дорогое, верно? – даришь на любые праздники, на простую жизнь. С трудностями, иногда с нехваткой денег на оплату счетов, с вынужденной экономией и тревогой, но полную любви и поддержки. Конечно, ты скажешь, что я не пробовала, но я – пробовала. Когда я была совсем маленькой, мы жили скромно, денег часто не хватало, но родители всегда держались за руки, понимаешь? Когда отец впадал в отчаяние, мама просто обнимала его и они долго так сидели на стареньком диване, будто друг от друга заряжались надеждой. Это потом все как-то изменилось, но без веры, без вот этих объятий точно ничего бы не было. И знаешь, какой самый дорогой подарок я получила на Рождество?

Грант, у которого к горлу подбирался ком, шумно сглотнул, но так и не смог вымолвить ни слова, а Вив продолжала говорить:

– Это был шоколадный маффин, представляешь? Обычный маффин. Мама пекла такие в кружках, прямо в микроволновке. Очень вкусные. А внутри маффина я нашла записку: "Марш в свою комнату!". Даже обидно было чуть-чуть – Рождество, а тут такое… Но родители были неумолимы – раз Санта велел в комнату, надо идти. И я пошла. Мне очень хотелось остаться в гостиной, прислушиваться к маминым разговорам – она часто рассказывала отцу о прожитом дне с таким искренним восторгом, что даже неприятности выглядели как приключения, но я пошла…

– И что там было? – почему-то осипшим голосом спросил Грант.

– Комната сияла гирляндами, – Вив мечтательно улыбнулась и словно на мгновение вновь перенеслась в тот рождественский вечер, – это был такой мягкий, волшебный свет, который ты навсегда запоминаешь, пытаешься вобрать в себя, чтобы праздник поселился в твоей душе надолго. Навсегда. Но главное – на кровати стояла коробка с нарядным подарочным бантом. И в ней что-то шебуршало. Я боялась подумать, что там. А там был котенок. Черный, как ночь, с голубыми глазами – моя детская мечта. И я с тех пор знала, что мечты – это когда вот так, коробка с бантом, незапланированно, когда совсем не ждешь, а не когда каждое утро измеряешь ректальную температуру и впадаешь в ступор при мысли, что надо сделать тест, потому что это внесено в твой календарь…

– Вивьен, ты смешиваешь разные истории, – попытался возразить он, – котенок и ребенок…

– Ты не слышишь меня! – почти взвизгнула она, раздраженно оттолкнув от себя тарелку с так и нетронутым салатом и едва не опрокинув бокал с остатками шампанского. – Когда ты стал таким? Застегнутым на все пуговицы. Ровным как линейка. Предсказуемым и холодным. Как ты не понимаешь, что мне нужна жизнь – живая, с потерями, с трудностями, даже с безденежьем, которое заставляет что-то переосмыслить и перестроить собственный путь. Я задыхаюсь в клетке твоего благополучия. Я ненавижу твои контракты и инвестиции. Я не могу так больше.

Вив внезапно замолчала. От щек отхлынул лихорадочный румянец, яростный огонь в глазах погас, даже выскользнувшие на волю прядки из строгой прически будто замерли – она стала прежней. Той, к которой он привык. Той, которую он превратил в свою самую дорогую и любимую игрушку. Той Вивьен, с которой у него не было ничего общего, кроме банковского счета и выстуженного взаимным равнодушием дома.

– И что же нам делать? – Грант задал этот вопрос, скорее, себе самому, просто вслух. Он не хотел знать ответа жены. Пока еще жены. Но Вив ответила.

– Я ухожу, а ты можешь и дальше зарабатывать деньги. Может быть, они сделают тебя счастливее.

– Когда ты вернешься? – самый дурацкий вопрос рванулся вслед за Вивьен, которая с прямой спиной уже плыла к выходу мимо зарезервированных для чужих радостей столиков. Ответа не было.

АЙЛУ

Где-то на Алтае

13 октября

– Когда ты вернешься? – Айлу замешкалась и задала традиционный утренний вопрос уже закрывшейся двери. Муж поехал на работу. Она услышала, как во дворе заурчала старенькая “Лада” и, отфыркиваясь и чуть пробуксовывая, двинулась по привычному маршруту. Борис, муж Айлу, устроился охранником-экспедитором в единственный крупный магазин в их селе, когда единственный же завод, где пахали почти все толковые мужики, несколько лет назад закрылся. Она вздохнула, вспоминая тот день: Боря тогда вернулся совершенно растерянным, положил на кухонный стол довольно крупную сумму – как две своих обычных зарплаты, высыпал из карманов мелочь и застыл. Руки повисли плетьми. В глазах едва ли не слезы.

– Все, – выдохнул он. – все, Айлу. Больше у нас ничего нет.

– Тебе премию дали? – обрадовалась она, еще не понимая. Слухи о закрытии завода по селу гуляли давно, но никто не верил. Как же можно? Столько людей, семей от этой работы зависят. – Как здорово!

Борис покосился на ее уже округлившийся живот – они ждали младшую дочь – и тяжело вздохнул: “Нет, Айлу. Это не премия. Нет больше завода. И работы у меня нет”. Она, тогда еще заряженная на жизнь – все-таки у беременных оптимизм порой буквально прет изнутри, что тут поделаешь, гормоны, отмахнулась: “Ерунда. Что-нибудь придумаем. Ты у меня вон какой, умный и рукастый”. Вот если бы сейчас – уже зная, как все будет – вернуться в тот день, она нашла бы другие слова. Она бы убедила мужа уехать, попытаться, как попытались самые отчаянные его знакомые и друзья – и ничего, большинство справились, как-то прижились в городах, как-то обустроились. Да, и жилье съемное почти у всех, и работают почти без выходных, но все лучше, чем здесь, в умирающем алтайском селе, где по улицам между опустевшими домами, весело отражаясь в пустых глазницах окон, гуляло еще яркое октябрьское солнце.

– Мам, маам, – за спиной зазвенел голос Лены, старшей дочери. Ей почти четырнадцать. Хорошая девчонка растет, помощница. – Нам в школу надо по сто пятьдесят рублей сдать. Какой-то там праздник готовят к началу ноября. Сегодня надо, мам…

Айлу достала кошелек из кухонного шкафчика. Черт, три сотенных бумажки. До Бориной зарплаты еще два дня – обычно дают пятнадцатого, хотя пару раз задерживали. Отдать сейчас сто пятьдесят рублей Лене? Или позвонить учительнице и объяснить, что деньги будут чуть позже? До ноября еще полмесяца, не должно быть критично.

– Лен, я позвоню сейчас Алевтине Георгиевне, скажу, что ты попозже принесешь, хорошо?

Дочь разочарованно пожала плечами и юркнула в детскую.