Параллельные кривые - Таша Калинина

“Им будет лучше без меня”, – Вика… Нет, лучше не думать об этом.

“Им будет лучше…” – какой все-таки Боря молодец, что сделал лестницу на чердак из кухни. Очень удобно. Раньше на чердак можно было подняться только с улицы, зимой это пытка. То ли дело теперь – опустила лестницу, три шага влево от плиты и можно наверх.

“Им будет лучше…” – как тут холодно. Странно, день вроде бы неплохой, солнце, до морозов еще далеко. Черт, что это громыхнуло? Кто тут оставил ведро?

“Им будет лучше…” – так, вот Борины инструменты, осторожно, ничего не уронить бы. А, вот она…

Айлу не умела вязать петли, неумело путалась в веревке, но все-таки что-то получилось. “Им будет лучше…” – она не сомневалась, что все делает правильно. Сквозь морок отчаяния снизу долетел приглушенный голос Лены: “Мам, что тут у тебя? Мам! У тебя морковка сгорела, воняет на весь дом!”. Следом грохот. “Наверное, обожглась, – дернулась Айлу, но порыв мчаться на помощь дочери убаюкала странная, будто чужая мысль. – Им будет лучше…”.

“Мам, ты где?” – в голосе Лены задрожала тревога. Как неприятно ощущать веревку на шее, царапает. Быстрые шаги к лестнице. Неужели она решится? Руки сами привязывают другой конец веревки к какой-то перекладине. Не свалиться бы – она взобралась на не очень надежные ящики, составленные друг на друга. “Мам, мам!”, – сколько же там ступеней? Какое долгое время. Айлу боялась закрыть глаза. Светлый потолок, аккуратные стеллажи вдоль стены – по одну сторону Борины, с инструментами, по другую ее, с банками-склянками. “Им будет лучше… – убаюкивал внутренний демон, подбадривал. – Им будет лучше…”

– Мама, что ты?! – Айлу обернулась на страшный крик дочери, успела увидеть животный ужас в ее глазах, и ящики пошатнулись. И стало темно.

РУТА

13 октября

Где-то в Польше

Темнота расползалась по швам, как ни старалась Рута поплотнее зажмурить глаза – рассвет настырно пробивался сквозь щелку ресниц, разливался нежным румянцем по ее бледному, изможденному лицу, требовал начать жить. Еще вчера Рута с радостью распахнула бы глаза навстречу новому дню и потихоньку, неуклюже выбираясь из кокона подушек, которыми со всех сторон было обложено ее сухонькое слабое тело, постаралась самостоятельно пересесть в кресло-каталку, “припаркованное” возле кровати. Агнешка постоянно ее ругает за такую самодеятельность, но втайне, кажется, гордится дурашливым упрямством своей подопечной. Агнешка – ангел, который за какие-то заслуги приставлен к ней под занавес жизни. От мыслей об еще одной встрече с медсестрой Рута улыбнулась – и открыла глаза.

– Ну раз уж это неизбежно, – пробормотала она себе под нос и попыталась пошевелиться, чтобы ощутить свое тело. Оно еще здесь?

За полгода, проведенные в хосписе, Рута научилась очень многому: принимать ситуацию как есть – без иллюзий, страданий и горечи; находить смысл в будничных вещах, каждое из которых оказалось чудом; жить. Это так странно – научиться жить, когда ты умираешь. Они с Агнешкой иногда хохотали над этой очаровательной шуткой мироздания до слез – и в этом тоже было столько жизни!

– Я так и знала, – недовольный голос нарушил рассветную тишину уютной комнаты, которая стала для Руты последним и очень любимым домом. – Спасибо еще, что ты не попыталась выбраться из постели. Сейчас, сейчас, дорогая, я тебе помогу.

Агнешка с собранными в смешной хвостик белокурыми волосами засуетилась возле кровати, аккуратно перемещая подушки, чтобы ненароком не причинить боль. Подушки – отличная штука, если уметь с ними обращаться. В хосписе все медсестры знали, что, устроив для пациента подушечное гнездышко и подобрав правильное расположение тела, можно предотвратить или облегчить приступы боли. Агнешка блестяще справлялась с этой задачей, хотя и Руте повезло – ей достался какой-то щадящий рак, не проросший метастазами в костях или легких, не скручивающий нестерпимой болью дряхлеющее тело. Он просто ее убивал, но почти нежно, с любовью, позволяя радоваться уходящим дням, сохраняя разум светлым и оставляя ровно столько сил, чтобы она успела написать письма для Анджея и Агнешки, самых близких ее людей, ее провожатых.

– Как ты сегодня, Рута? – Агнешка порхала вокруг, словно серебристая фея, одновременно управляясь и с подушками, и с утренними процедурами – прикосновения смоченного теплой водой полотенца к лицу были приятными до мурашек, а от пальцев молодой женщины пахло свежестью и прохладой.

– Тебе кто-то подарил цветы? – вопросом на вопрос ответила Рута. – Красивые?

– А скоро увидишь, – засмеялась медсестра. – Кто-то подарил. Только не мне, а тебе – я лишь принесла их сюда. Не успела еще поставить в вазу.

Рута улыбнулась. Она знала, что букет мог появиться лишь по двум причинам: очередной поклонник подкараулил Агнешку по пути в хоспис, или она сама, повинуясь интуитивному порыву, заглянула в цветочную лавку на углу, чтобы порадовать свою капризную старую пациентку. Неужели она тоже почувствовала? Догадалась?

– Расскажи про цветы, – она медленно прикрыла глаза, позволяя медсестре нежными движениями промокнуть полотенцем уставшие веки, – какие они? Каких оттенков?

– Осенние. Рыжие, желтые, бордовые, – начала перечислять Агнешка. – Я специально подбирала… Ой, – она сообразила, что проболталась, и прыснула со смеху. – Вот как ты, Рута, это делаешь? Все тайны вытащишь. Ты никогда не была шпионкой?

– Кажется, это ты шпионка. Как ты догадалась?

– Догадалась о чем? – в голосе феи с хвостиком мелькнула тревога.

Рута хотела было сказать, что сегодняшний день – особенный. Последний. Она так чувствовала. Поэтому и не спешила просыпаться этим утром. Хотела продлить ночь, которая больше уже не наступит. А ведь в ночи, если подумать, скрыты самые нежные тайны мира – отблески свечей, запахи любви, неслышное прикосновение материнских губ к влажному от высоченной температуры детскому лобику, тихие разговоры и самые искренние слезы. Ночь – это честный разговор с собой. Момент истины. И Руте она открылась. Но ни о чем этом она не сказала Агнешке, увильнув от вопроса в короткое забытье, словно тело решило устроить тест-драйв финального перехода – обмякло, замедлилось, затихло. Кажется, Рута успела даже увидеть какой-то сон, спутанный, легкий, словно дыхание ребенка. О чем? Она не запомнила. И очень обрадовалась, когда звуки окружающего мира вернулись – в приоткрытое окно врывалось теплое октябрьское утро вперемешку с отдаленными голосами прохожих и птиц. Вот по тротуару вдоль хосписа прошуршал колесами и весело дзынькнул велосипед, а кто-то откликнулся “Dzień dobry!”.

– Ты уснула ненадолго, – в комнату вошла Агнешка с обещанным букетом, в сердцевине которого красовались оранжевые, словно