Параллельные кривые - Таша Калинина

наполненные внутренним сиянием, розы. Из глянцевой декоративной зелени выглядывали желтые и красные герберы, несколько веточек хризантемы нежного кремового оттенка. Медсестра поставила вазу с цветами на прикроватную тумбочку и отступила на шаг, любуясь. – Нравится?

Рута осторожно повернула голову – навстречу хлынула прохладная цветочная свежесть. Сил улыбнуться почти не было, но она сделала над собой усилие – уголки губ дрогнули. Рута протянула руку, чтобы дотронуться до лепестков, запомнить это ощущение – пальцы погрузились в шелковое живое облако. Такая хрупкость. Рута задержала взгляд на собственной руке, будто впервые видела ее – узкая, по-аристократически вытянутая кисть, сухая кожа в блеклых пигментных пятнах, худые ломкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Невероятное чувство – быть словно бы уже вне собственного тела и удивляться, каким слабым и неживым оно стало, утратило гибкость, вот-вот рассыпется пылью веков. И что останется после?

В последние дни Рута много думала об этом. Что остается, когда мы уходим? Недочитанная книга. Запах в складках никому уже не нужной одежды. Серебристый волос на подушке, которую еще не успели унести на свалку. Что останется после нее?

Рута думала о том, что провела свои почти 78 лет как-то слишком поспешно, будто писала на черновик, цепляясь за ненужное и не замечая жемчужин, которые волны жизни щедро выносили к ее ногам. Может, поэтому – из-за её беспечного порхания от лета к лету – ничего и не сложилось? Нет детей. Последний мужчина, с которым ей хотелось бы разделить сегодняшний день, ушел больше сорока лет назад, и она никогда не интересовалась, что с ним стало. Даже кота, любимого и ласкового Якуба, пришлось пристраивать в приют, когда Рута переехала в хоспис. За полгода она так и не отвыкла от ощущения мягкой теплой тяжести на груди, когда Якуб пробирался в ее спальню и сворачивался клубком поверх одеяла. Утром кот обнаруживался под бочком, уютный, урчащий, как маленький самолет. У него были шафранового оттенка глаза – это, пожалуй, самое примечательное и совершенно не совпадающее с внешней обычностью во всем остальном: типичный серый кот уличной породы, гибкий и текучий, как ленивая вода Вислы, неспешно двигающейся по каким-то своим вечным речным делам. Интересно, Якуб встретил своего нового человека? А если встретил, то смог ли полюбить настолько, чтобы также пробираться к нему в постель и охранять усталые человеческие сны?

– О чем задумалась? – веселый голос с теплой бархатцой ворвался в наполненное цветами и воспоминаниями утро. – Привет-привет. Надеюсь, у моей любимой женщины сегодня есть настроение для прогулки. Ты не представляешь, Рута, какой там красивый день…

Анджей, милый Анджей. Мальчик-волонтер, который запросто мог бы быть ее внуком – кажется, в позапрошлом месяце они двумя комнатами весело отмечали его двадцать третий день рождения. Торт, шары, пересыпанные смехом разговоры – как и пристало празднику. Образ этого парня впечатался в ее затухающее сознание так отчетливо и так навсегда, что даже с закрытыми глазами она видела, как топорщатся темные каштановые волосы, которые Анджей, на ее взгляд, всегда стриг слишком коротко, и как его слишком нежное лицо заливается совсем детским румянцем, когда Агнешка в неловком движении вдруг слишком близко мелькнет молочной белизной груди в расстегнутой на лишнюю пуговицу рубашки или нечаянно толкнет его бедром, когда они вместе копошатся возле постели умирающей.

Их совместная забота трогала Руту до слез – ни Анджей, ни Агнешка, кажется, не допускали мысли, что битва за ее жизнь может быть проиграна, и праздновали каждый отвоеванный у смерти день. Хотя Рута точно знала, что нет никаких побед – просто еще не пришло время. Но сегодня все случится по давным-давно написанному сценарию. Им придется отпустить, придется принять поражение. Наверное, Агнешка не сможет сдержать слезы – они так подружились за эти полгода. Что сделает Анджей? Он еще не сталкивался со смертью так близко. Он еще слишком юн, чтобы смириться с тем, что не может изменить. Будет ли он скучать по их долгим прогулкам в парке близ хосписа? Будет ли возвращаться на их скамейку, чтобы молчать и подолгу курить, вглядываясь в звенящий жизнью город, который никогда, никогда не останавливается, сколько бы Рут не умерло в нем этим утром?

Воздух в комнате едва уловимо завибрировал тревогой, и Рута поняла – она не отреагировала на приветствие Анджея, и он со свойственной всем юным людям поспешностью напридумывал себе бог весть что.

– С тобой, дорогой мой мальчик, хоть на край света, – улыбнулась она и посмотрела на парня, чтобы его успокоить. – Но при условии, что не будет дождя.

– По прогнозу солнечно, – отрапортовал Анджей и переключился на Агнешку, выясняя, позавтракала ли Рута, как она спала и планируется ли на завтра визит врача.

Прогнозы и планы – самая неблагодарная штука, вдруг подумалось ей. Ты можешь разложить свою жизнь на графики и диаграммы, но что-то непременно пойдет не так. И дело тут не в зловредности вселенной – ей-то как раз все равно, каким способом ты сядешь в лужу, просто так устроено, что человеческие планы – не более чем попытка удержаться на краешке времени, остаться в нем. Но нужно ли так цепляться? Рута не решалась дать себе ответ. Даже сегодня. Даже за несколько часов до…

– Ты какая-то странная сегодня, – снова Анджей с его согревающей, но иногда такой плотной, сковывающей движения души заботой. – Все в порядке?

– Да-да, дорогой, – она протянула ему руки и снова удивилась почти прозрачной хрупкости собственных пальцев. Молодой человек осторожно прикоснулся к ее ладоням. Улыбнулся. У него была такая жизнерадостная улыбка, что комната, и без того светлая, наполнилась сиянием. Все же хороший парень, этот Анджей.

Рута удивлялась, как всего за полгода изменилась ее жизнь. Одиночество, которым она втайне даже гордилась, сменилось уютным человеческим теплом, разговорами, ощущением, что ничего никому не надо доказывать – тебя принимают такой, какая ты есть. Хороший ли день, плохой ли (а надо признать, даже ее ласковый рак иногда устраивал локальный армагедон в исхудавшем теле, выкручивал жилы, бросал в ледяной пот и в небытие) – тебя любят. Гладят по голове, нашептывая успокоительные слова-таблетки – так, чтобы просто слышать голос, сооружают из подушек причудливые облака, помогая расслабиться скрюченным судорогой мышцами. И ждут. Терпеливо ждут, когда ты провалишься в бесцветный лечебный сон, из которого уже через пару долгих вдохов рождаешься в утро. Когда все так, страха нет – только любовь. Только уверенность в том, что до той самой минуты, когда твоя бессмертная душа, выбравшись из темницы сложно устроенного земного мира, перешагнет