Параллельные кривые - Таша Калинина

Под уютное шкворчание на сковороде мелко нашинкованной моркови Айлу думала обо всем сразу и в то же время ни о чем. Бывает такое состояние, когда душа засыпает и ты вроде бы живой, но в то же время ничего не чувствуешь. Защитная реакция. Пластырь и от несбывшихся мечт, и от смертельных ран сегодняшнего дня. Не сказать, что помогает, но других вариантов нет. Она заперта в этом слабом теле, в этом тоскливом месте, на этой равнодушной планете. Если бы Айлу могла признаться мужу в своих чувствах, наверное, было бы легче. Но она молчала. Не хотела тревожить, потому что толку от этих признаний? Что может изменить Боря, такой же заложник обстоятельств? Ему будет лишь больнее. Айлу старалась никому не причинять боль, лучше уж самой перетерпеть, перемолчать.

– Мам, мы дома, – от порога раздался голос Лены.

Странно, никакой веселой суеты у дверей, болтовни и шушуканья. Что-то случилось. Айлу ринулась навстречу, засуетилась, как курица-наседка. Старшая дочь с напряженным лицом стояла в прихожей, так и не разувшись. Рядом Костик, тоже какой-то притихший. Из-за их спин выглядывала виноватая мордаха Виталика.

– Ну? Рассказывайте, – Айлу строго смотрела на детей.

– Мам, они не виноваты, – Лена, как всегда, выступила миротворцем. – Они правда не виноваты. Это все Васька из восьмого со своими дружками. Они цепляются к малышам, вот и…

Айлу вглядывалась в лица сыновей – вроде бы целы, ни ссадин, ни синяков. Значит, не подрались. Что тогда? Виталик бочком-бочком вышел из укрытия и явил себя матери. Господи, рукав у куртки в хлам! А через неделю-две обещают похолодание. На замену нет никакой, даже совсем старенькой куртешки. В чем же он ходить будет?

– Мам, так вышло, – Виталик шмыгнул носом и потупил глаза. – Они деньги просили, а у нас же нет. И тогда. Васькины друзья держали, а он ножиком рукав этот…

Тут только Айлу заметила, что куртка действительно порезана. Ножом! В школе – с ножом!

– А вы где были? – пытаясь заглушить ужас и черные мысли о том, что еще могло бы быть, она напустилась на Костю и Лену. – Вы что, заступиться не могли?

– Да мы в раздевалке задержались. Виталя выскочил на улицу раньше, – начал оправдываться Костик, а Лена, смерив мать ледяным взглядом, сняла куртку и прямо в обуви прошла в комнату. Громыхнула дверь.

“Боже мой, боже! Мой мальчик – и какие-то придурки с ножом!”, – внутри металось отчаяние, но Айлу уже включилась в режим “новая куртка”.

– Ты понимаешь, что куртка денег стоит? И где теперь их брать? Голый ходить будешь! – вопила темная сторона Айлу, хотя ей больше всего хотелось обнять сына, успокоить и защитить. – Одной надо деньги на праздник, тебе теперь на куртку новую. Двух недель не относил, остолоп!

Виталик смотрел на мать обиженными глазами. Сейчас она была для него страшнее Васькиной компании – слова кромсали его доверчивую душу ничуть не хуже ножа, от которого пострадала новая, будь она трижды проклята, куртка. Костик тоже растерялся. С одной стороны, мама была права – новые куртки теперь стоят недешево, даже он, ребенок, понимал это. Но с другой – Виталик ведь не виноват.

– Идите в свою комнату, и чтоб глаза мои вас не видели до вечера. С отцом сами будете объясняться, – Айлу не узнавала свой голос. Что с ней такое творится? Откуда взялась эта ненависть – и к себе самой, и к мужу, и к детям?

Мальчики понурыми тенями скользнули в детскую. Айлу шагнула было за ними – обнять, попросить прощения, плакать вместе. И черт с ней, с этой курткой, главное, что сам жив и не сильно испугался. Ведь не сильно? Но как сейчас посмотреть в глаза детям – после всего, что она наговорила. Темная Айлу внутри подначивала: “Зайди. Прикажи им отработать куртку – пусть моют полы, что угодно пусть делают, пусть заткнутся. И нечего сопли распускать!”. Господи, как же она может так думать про своих детей? С каждым из них у нее было одно дыхание; с каждым – общая кровь. Она любит своих детей. Больше, чем куртку.

Айлу не понимала, что с ней происходит. Внутри словно сошлись в последней схватке свет и тьма, и сейчас на кону была ее душа: восемнадцатилетняя Айлу с летнего луга пытается удержать рвущуюся наружу темную Айлу, и если она вырвется, все рухнет. Не останется ни малейшего шанса сохранить слабеющее тепло домашнего очага, хрупкую близость в разговорах с мужем, надежду на завтрашний день. Ведь должен случиться этот день, когда им не нужно будет больше выживать.

– Ну и что ты, что ты сделаешь? – голосом ненавистной Алевтины Георгиевны потешалась темная Айлу. – Может, и правда в поломойки подашься. Дело-то нехитрое. На куртку заработаешь. Месяца за два.

– Заткнись! Заткнись немедленно! – Айлу пыталась сопротивляться. – Я не позволю так с собой. Я не заслужила.

– А что ты заслужила? Медаль, что ли? – тьма внутри хохотала. – Ты ни на что не способна. Только рожать и годишься, да и то, что это за дети? Нет бы морду расквасили этому Ваське, а они только ныть и умеют. Все в мать.

– Да откуда ты вылезла вообще, мразь? – Айлу чувствовала, что сходит с ума. Никогда она не вела диалогов с собой. Никогда не прислушивалась, что там, в дышащей на ладан душе происходит. Никогда не думала о том, что нищета может превратить человека в хамоватое и жестокое чудовище, выстудить даже любовь. Выходит, никакие это не внутренние монстры, не психическое расстройство. Это она, Айлу, превращается сейчас в сельскую хабалку. Она, мечтавшая о большой счастливой семье и верившая, что ей на все хватит сил. Она, которая так старалась для всех быть хорошей, отзывалась на любую просьбу, бросала свои дела, если нужно было помочь. Это в ней кричат все невыплаканные слезы, все подавленные обиды – и нет им числа. Айлу проиграла. Вся ее жизнь стоит не больше детской куртки, но и купить ее заново она не сможет.

“Им будет лучше без меня”, – стрельнула в висок простая в своей гениальности мысль. Ну конечно! Она не боец, она больше не может и не знает, как остановить нарастающую внутри тьму.

“Им будет лучше без меня”, – Борис еще молодой, интересный мужчина. Он встретит женщину, которая будет больше заслуживать любви и сможет дать ему больше.

“Им будет лучше без меня”, – Лена уже большая, поможет отцу. Готовить она умеет, а куриный суп получается даже вкуснее.

“Им будет лучше без меня”, – мальчики все равно не простят ее