Параллельные кривые - Таша Калинина

финишную черту, ты будешь чувствовать тепло чьей-то руки. Интересно, кто станет ее проводником на ту сторону – Анджей или Агнешка? А может, получится сторговаться с небом так, чтобы он вышел покурить, а она буквально на три минуты отлучилась за чашкой травяного чая? Было бы славно. Рута вовсе не хотела заронить хоть каплю боли в глаза своих последних ангелов. Пусть от нее останется только нежность. Только радость.

– А когда мы пойдем гулять? – оживилась Рута.

– Когда ты позавтракаешь нормально, – Анджей присел на краешек ее кровати. – Омлет или овсянку?

– Уууу, все такое вкусное, что хочется просто взять на улицу по стаканчику кофе. И может, яблоко? Или банан?

– Рута, это несерьезно. Тебе нужны силы. Как ты собираешься бороться за новый день?

– А я собираюсь? – она хотела, чтобы это вышло смешно и чуть дерзко, но смутилась под долгим взглядом парня. В глазах Анджея опять мелькнула тревога, но тут же развеялась. Так бывает с летними облаками – заволокут солнце буквально на мгновение и, обжегшись, отплывают. Если удалось уцелеть.

У молодости есть очаровательной свойство – думать, что время на ее стороне. Отсюда и страх перед смертью. Даже не страх – неприятие. Невозможность осознать, как все это – смеющееся, живое, звонкое, жадное до любви и приключений – может исчезнуть, раствориться в безвестности. Разобраться в вопросе? Увольте. Молодость, движимая к новым горизонтам любопытством, всегда сделает шаг назад, подальше от опасного края. Старость же наоборот – вдруг обретает второе дыхание, почти азарт. Перед смертью молодость и старость совершенно равны. И также одинаково бесправны. Анджей и Рута, проживающие этот странный последний день, словно были связаны общей тайной. Правда, парень не подозревал – какой, а Рута решила не раскрывать карты. Незачем омрачать такое дивное утро скорбными и немного даже торжественными вздохами и киношными диалогами. Смерть, кстати, обладает особым чувством юмора, иначе почему многие люди, предчувствуя ее, делаются форменными идиотами?

– Рута, ты как себя чувствуешь? Мы сможем выйти на улицу через час, – Анджей так некстати прервал медленное течение ее мыслей уже совершенно ничего не значащим вопросом. – Я только сбегаю к Тадеушу, обещал ему книгу принести. И сразу вернусь. А ты все же хотя бы что-то съешь. Агнешка сейчас принесет завтрак. Побудешь одна немного?

Рута кивнула, не поворачивая головы. Побыть одной – такая роскошь в наше сумасшедшее время. Особенно в такой день, когда важно запомнить все – звуки, запахи, оттенки, вкус осеннего неба на языке… Она уже сидела в кровати, свесив ноги и касаясь кончиками пальцев деревянного пола. Хоспис располагался в небольшом двухэтажном здании, где весь первый этаж был отдан под комнаты пациентов и общую комнату отдыха. Иногда в ней проводились праздники и концерты. Персоналу выделили небольшую клетушку, где едва приткнулась кушетка, рабочий стол и стеллаж с лекарствами. Основные рабочие зоны, кухня, прачечная и своеобразный врачебный центр, в котором для сотрудников были предусмотрены и маленькая столовая, и диваны, и стол для планерок, располагались на втором этаже.

– А какая нужда вам работать круглосуточно? – в первые дни пребывания здесь Рута донимала Агнешку расспросами. – Никто никуда не убежит. Разве тебя не ждут дома?

Агнешка каждый раз неопределенно пожимала плечами. Что тут ответить? Что страшно уходить, если знаешь, чувствуешь, как рвутся невидимые нити, еще связывающие чье-то измученное болезнью тело с отлетающей душой? Что хочется быть рядом и взять за руку того, кто вплотную подступил к финальной черте и готов ее переступить? Смерть – это как рождение. Ее нельзя назначить на рабочее время. Она просто случается – вне графика. Но почему-то Агнешка очень боялась опоздать к своим уходящим и недавно даже переехала в небольшую квартиру, от которой до хосписа – минут шесть бегом. Об этом она так и не решилась рассказать Руте, хотя они очень сблизились, и иногда в мыслях Агнешка позволяла себе называть пациентку мамой. Ей так не хватало возможности произносить – пусть и шепотом, пусть и наедине с собой – это слово. Своей мамы медсестра не помнила – в четыре года осталась сиротой, выросла у тетки, которая старательно выполняла свой долг перед скоропостижно скончавшейся кузиной, но так и не смогла полюбить девочку. А Рута стала для нее, взрослой, но в глубине души так и оставшейся четырехлетней испуганной сироткой, настоящим подарком – светлая, мудрая, тихая, как заплутавший в золотистых осенних кронах августовский ветер. Время рядом с Рутой таяло. Кажется, они только вчера познакомились – начинался апрель, Агнешку назначили сопровождающим куратором, и она на секунду с досадой подумала, что с этой бабулей, внешне напоминающей хрупкий одуванчик, умрет со скуки. И вот уже октябрь, тринадцатое. Агнешке вдруг стало тревожно от мысли, что сегодняшняя ночная смена – не ее. А вдруг…

– Анджей напугал меня, что ты вернешься с завтраком, но может мы договоримся? – Рута заговорщицки подмигнула. – Совсем не хочется есть. А погулять – хочется…

– Э нет, дорогая. Торг не уместен – я уже принесла омлет, – Агнешка даже обрадовалась, что пациентка не спит и, кажется, собирается похулиганить.

Рута смиренно вздохнула. Хорошо, пару ложек она осилит. Наверное. Она решительно встряхнула головой и улыбнулась: “Корми уже, а то Анджей найдет себе другую старушку для прогулок”.

Такое настроение медсестра часто принимала не за признак выздоровления, конечно, но за гарантию еще нескольких хороших дней. Настолько хороших, что можно отключить на ночь телефон, когда ты не на дежурстве. Агнешка придвинула поднос с тарелкой поближе, почти на самый край прикроватной тумбы, сама села рядом и отломила ложкой ломтик румяного, припудренного мелкой зеленью омлета: “Ну, пани, открывайте рот”.

…Под колесами кресла-каталки, которое Анджей обустроил для Руты, как королевский трон – со всех сторон ее хрупкое тело обнимали подушки, похрустывали редкие кленовые листья. Осень в этом году, как специально, припозднилась и была необычайно нежной – медовые закаты, рассыпанные по тротуарам солнечные зайчики, поздние цветы, медленные минуты. Особенно сегодня. Рута наслаждалась движением теплого воздуха около лица, чуть запрокинув голову. Анджей направил каталку в глубину сквера, к их секретной скамейке, откуда открывался впечатляющий вид на город – куда-то убегала широкая улица, от которой через каждые десять-пятнадцать домов ответвлялись маленькие улочки, сворачивающие направо и налево, вдали суетились маленькие машинки и человечки.

– Зачем люди постоянно куда-то спешат? – вдруг спросил Анджей, подбирая самое выгодное место “парковки” для каталки, откуда город будет виден в мельчайших деталях. – Я стараюсь замечать, как течет жизнь – останавливаться, любоваться красивыми девушками, гладить уличных собак – но все равно сбиваюсь с