Параллельные кривые - Таша Калинина

– Но разве тебе не страшно?

– Ну почему же, иногда бывает, – Анджей внутренне приготовился ее утешать, а Рута вдруг взяла его за руку. – Страшно прямо сейчас – страшно отпустить твою руку и больше не почувствовать ее тепло. Страшно, что на другой стороне не будет этой улицы, машин, звуков. Но ведь будет что-то другое, правда?

– Я не знаю, – голос словно оцарапал гортань, сжатый, сиплый от подступивших слез. – Никто не знает…

– О нет, милый мой, ты знаешь. И я знаю. Все, кто живет сейчас, знают – смерти нет. Знают, но боятся признаться себе в этом.

– Но это же глупо, – запротестовал было Анджей.

– Разве? – Рута хитро улыбнулась. – По-моему, не глупо, а скорее, не по-взрослому. Это как если бы ребенок разбил любимую мамину вазу, спрятал осколки и сделал вид, что так и было. Ну или свалил бы ответственность на кота, потому что уверен – за его проступком ничего не кроется, можно забыть через две минуты. Также и наша жизнь, полная ошибок, горечи, обид, которые мы заметаем под коврик памяти и делаем вид, что ничего не было. Потому что смерть все сведет к нулю. Но нет – все, что мы сделали или даже хотели сделать, оставляет отпечаток, имеет последствия. Помни об этом всегда, дорогой мой Анджей.

Они говорили и говорили, пока над их склоненными друг к другу головами проплывало осеннее небо. Говорили о том, что было бы здорово выяснить, где сейчас Якуб – и Анджей пообещал, что обязательно найдет его и, если кот все еще в приюте, заберет к себе. “Имей в виду, Якуб терпеть не может молоко – только кефир!” – предупредила Рута на всякий случай.

Говорили о том, что если бы можно было перемотать время назад, Рута не сделала бы аборт в свои тридцать четыре – в ответ на нерешительность мужчины, которого любила и тогда, и теперь. Как знать, в какую сторону свернула бы ее жизнь с рождением того ребенка, неважно – сына или дочери. Может быть, сейчас рядом был бы не только Анджей. “Поэтому твои решения всегда должны быть только твоими решениями – они не зависят от поступков других людей, понимаешь? Одиночество – не слишком ли высокая цена за гордость и трусость? Как считаешь?” – наставляла она.

Говорили о том, что минуты иногда равны годам, а года – минутам, и в какой-то момент ты перестаешь понимать, как лучше. Потому что лучше и хуже – всего лишь оценка, из твоей головы, а миру до этого, в общем-то, нет никакого дела – он просто живет, ничего никому не доказывая. “Представляешь, и мы, каждый из нас, – тоже мир. Никому ничего не доказывай, милый, просто живи”, – Рута улыбалась, хотя в уголках глаз мерцали тихие слезы.

– Ну все, – она словно в последний раз огляделась вокруг, пытаясь впитать все краски дня, все отголоски живого города, – кажется, пора. Я устала, милый. Отвези меня в комнату. Пожалуйста.

Анджей толкал перед собой кресло-каталку и маялся тревожным предчувствием. Все было не так. Все вокруг давало подсказки, но он не мог их понять. Оранжевый кленовый лист, оторвавшись от ветки, вдруг спланировал прямо на колени Руты, котенком прислонившись к ее тонким пальцам. Парень почувствовал, что она улыбнулась – и это было похоже на прощание. Даже город словно затих, убавил громкость, и теперь Анджей слышал хрусткий голос каждого камешка под подошвами своих кроссовок. И Рута, его любимая болтушка, искрящаяся смехом и улыбками, даже когда больно, вдруг выключила свет в своих глазах.

В комнате он не позволил ей встать – подхватил на руки, легкую и хрупкую, и очень осторожно перенес на кровать. Рядом уже суетилась Агнешка, подкладывая подушки. Они обменялись почти испуганными взглядами – что происходит?

– Все, все, дорогие мои, все хорошо, – Рута казалась расслабленной и почти не здесь. – Мне нужно поспать. А вы идите, идите. Я в порядке.

– Что бы ты хотела на ужин? – голос Агнешки чуть подрагивал. Она видела это уже много раз. Она поняла.

– А вот теперь, пожалуй, овсянку. Я говорила тебе, что здесь готовят отменную овсянку?

Медсестра наклонилась и поцеловала Руту в лоб. Он был прохладным, от волос пахло осенним солнцем и теплом. “Люблю тебя, хулиганка”, – шепнула Агнешка ей на ухо и, пряча глаза, стремительно вышла из комнаты. Через секунду вернулась – через приоткрытую дверь шикнула остолбеневшему и ничего не понимающему Анджею: “Пошли! Твоя смена закончилась”.

– Но куда? Почему? – в коридоре парень засыпал Агнешку вопросами. – Может, лучше остаться и побыть с ней?

– Нет. Езжай. Если понадобишься, сообщу. Правда, Анджей, едь домой, отдохни. Все будет хорошо, – она попыталась сгладить грубость и осторожно улыбнулась.

Конечно, Анджей не поверил Агнешке. Он крутил педали своего велосипеда, удаляясь от хосписа – словно бежал от правды. От самого себя. От отчаяния и страха, которые влезли в этот прекрасный осенний день своими черными липкими лапами и ухватили его за горло. Солнце полосками мелькало на асфальте, город мчался навстречу. Где-то звучала музыка, в кафе сидели люди, поблескивая боками, проплывали трамваи – живая жизнь. О такой ему всегда рассказывала Рута?

Притормозив у какой-то скамейки возле уличного кафе, где продавались напитки на вынос, Анджей заказал черный чай с мелиссой. Идиотский выбор для предзакатного времени дня, но ему захотелось именно так – просто чай. Картонный стаканчик согревал ладони. Парень устроился на скамейке, вытянул ноги, включил в телефоне музыку – в наушники полилась “Лунная соната”. И так вдруг это совпало с картинкой: золоченые уходящим солнцем окна зданий, еще по-летнему жаркий воздух, который на закате можно увидеть – он весь наполняется сияющими пылинками, и тягучая, словно янтарный мед, обволакивающая мелодия. Анджей чувствовал, как изнутри поднимается теплая волна нежности и любви ко всему живому. И как никогда остро ощущалась хрупкость момента. Бетховенская соната запнулась – пиликнуло уведомление смс. Анджею не хотелось выныривать из солнечной тишины – подождет. Или нет?

Он отхлебнул чай и вдруг почувствовал странное желание выключить музыку. Мигающая на экране точка-уведомление не давала ему покоя. Но и открыть сообщение почему-то было страшно. На самом деле он, кажется, уже знал, что там. И не хотел убедиться в собственной правоте. Анджей помедлил. Солнце уходило, и вместе с ним уходил свет из окон окрестных домов. Сообщение было непрочитанным. “Ничего не бойся”, – проходящая мимо женщина с ребенком лет десяти что-то объясняла сыну,