Волшебное пестрое море - Дэвид Биро

и который с тех пор стал одним из любимых заведений раввина в округе. Входная дверь была открыта, и он заглянул внутрь, надеясь уловить запах баклажанного парамеджано. Если бы только в один прекрасный день он смог убедить Сару приехать сюда! Но как он ни старался, она отказывалась есть в итальянском ресторане. «Никогда!» – говорила она с вызовом в глазах после того, что во время войны случилось с ее отцом в Италии.

К тому времени, когда он дошел до Веррацано, ему полегчало. На пешеходной дорожке было немноголюдно – несколько бегунов и рыбак, лениво облокотившийся на черные металлические перила. Раввин наблюдал за птицами, кружащими в небе, следил за течениями, неуклонно стремящимися по проливу Нарроус в сторону Атлантики. Прямо на него двигалось большое грузовое судно, заставленное яркими контейнерами.

Иосиф с наслаждением втянул соленый морской бриз и медленно выдохнул. Он смотрел, как крошечные пылинки поднимаются в голубое летнее небо и опускаются на сверкающую внизу воду. Конечно, он поделится своим костным мозгом с незнакомцем из другой страны. Он представил себя сидящим во вторник днем в закусочной «Мост» с отцом Лаззаро и имамом Хусейном за их особым столиком в дальнем углу, пьющим йеменский кофе и поедающим египетский инжир. Конечно, он поделится своим костным мозгом. Никогда еще он не был так уверен.

Подойдя к своему дому, Иосиф обнаружил Сару в саду на заднем дворе выдергивающей сорняки.

– Ты рано вернулся, – заметила она, поднимая взгляд. – Все в порядке?

Он рассказал, что не смог усидеть на месте после телефонного звонка из регистра доноров костного мозга. Рассказал о том, как поначалу расстроился, о прогулке к Нарроус, о том, как постепенно изменил свое мнение. Сара безучастно смотрела, как слова слетают с губ ее мужа.

– Я не понимаю, Иосиф. Представители регистра ясно дали понять, что нельзя проходить тестирование, если у тебя грипп. Но ты все равно это сделал?

– Меня тестировали не в храме, – объяснил он, – а во время второго марафона, который организовали отец Лаззаро и имам Хусейн. Тогда мне уже стало лучше.

– Значит, ты согласовал свои действия с регистром?

– Нет. Я не думал…

– А с доктором Сокелем? Ты все-таки болен. Ты консультировался с доктором Сокелем?

– Вряд ли можно назвать шум в сердце серьезным заболеванием.

Иосиф догадывался, что, скорее всего, куда больше Сара расстроилась не из-за того, что он не посоветовался с врачом, а из-за того, что он не посоветовался с ней.

– Даже если это может привести к образованию тромбов? Разве не поэтому ты должен принимать препараты, разжижающие кровь?

– Я всегда могу на несколько дней прервать прием лекарства.

Повисла долгая пауза, потом она строго посмотрела на него и произнесла:

– Тогда мне больше нечего сказать.

С этими словами Сара отвернулась и продолжила расчищать сорняки вокруг помидоров. Иосиф был ошеломлен.

– Больше нечего сказать? – повторил он. – В каком смысле?

– В том, что ты не можешь согласиться на это, пока я не получу заверения от доктора Сокеля, что с тобой ничего плохого не произойдет, – ответила она, проводя маленькими граблями по земле.

– Я позвоню ему прямо сейчас, – предложил он.

– Будет лучше, если мы вдвоем поговорим с ним. При личной встрече.

Иосиф расхаживал взад и вперед по двору.

– Сара, в твоих словах нет никакого смысла. Ты расстроена, потому что я не рассказал тебе о тестировании в «Форт-Гамильтоне»? Я просто предположил, что ты знаешь, и не думал, что это станет проблемой.

Сара молчала.

– Или это потому, что мой костный мозг не подошел Эмили? Сначала у меня была такая же реакция. Я был расстроен, даже зол, пока не понял, что, как бы мне ни было жаль Нуссбаумов, есть еще одна семья, страдающая точно так же, как и они.

– Это еврейская семья?

Голова раввина дернулась назад:

– Так вот в чем дело! По-твоему, мы должны жертвовать только ради своего собрата-еврея?

Сара не ответила, продолжая заниматься прополкой. Закончив, она встала и сняла перчатки.

– Я знаю, что ты желаешь добра всем, Иосиф, но ты ничего не продумываешь. Ты же слышал, как на марафоне обсуждали риски, связанные с донорством: общая анестезия, инфекция. И у людей с больным сердцем эти риски выше. У тебя есть семья, о которой ты обязан думать. Твоя жена. Твой сын.

– Сара, послушай меня.

Он взял ее за руку, посмотрел в глаза и попытался объяснить, почему он хочет это сделать, почему ему это нужно. Особенно в этот момент его жизни, когда он чувствовал себя подавленным из-за всех этих ужасов, творящихся в мире, хотя и боялся раскрыть жене масштабы нисходящей спирали своего настроения. Кроме того, он бы объяснил, что решение стать донором костного мозга согласуется с миссией, которую он взял на себя вместе с отцом Лаззаро и имамом Хусейном. Именно в такого рода поступках нуждался их раздробленный и разделенный мир.

– Не вижу смысла обсуждать это, – покачала головой Сара, – пока мы не поговорим с доктором Сокелем.

7

Голова Джованни гудела от шума, особенно в темные ночные часы. Стоило закрыть глаза, появлялись ужасные видения. Он встал с постели и, поскольку обещал Летиции не выходить в столь поздний час, прошелся по дому из одной комнаты в другую и обратно.

Хлоп, хлоп, хлоп. Выстрелы в холодной ночи.

Каждый раз воспоминания заставляли его вздрагивать. Раньше он мог приглушить эти образы и звуки другими, успокаивающими и внушающими надежду – детским кряхтением из-под свернутого одеяла, выражением лица Летиции, когда он вернулся домой с их ребенком.

Он держал в руке сложенный листок бумаги. О чем думал этот человек в холодную, промозглую ночь, доверяя хлипкую бумажку с именем своего сына и адресом швейцарской конспиративной квартиры, куда они направлялись? И вот бумага вылетает из его руки, повисает в воздухе, потом падает в снег, истекая чернилами в белую пропасть.

Но нет, все было не так! Джованни разжал руку и выпустил записку. Он сделал это нарочно!

Он видит ее сейчас, катящуюся по снегу, слышит сейчас завывание ветра, которое не услышал тогда. В тот момент он мог блокировать звуки и образы другими, более успокаивающими и внушающими надежду. Теперь он слышит, как выстрелы эхом разносятся по лесу, заставляя его вздрагивать. Они грохочут так, что он боится, как бы не лопнули его барабанные перепонки.

Джованни продолжает блуждать: из одной спальни в другую, затем вниз на кухню и обратно.

Если бы только он смог вернуться и достать из снега записку, прежде чем чернила растекутся и слова невозможно будет разобрать. Имя.