Пять дней в горах - Лори Лансенс

– Ему нравилось по утрам в воскресенье играть в гольф. Может быть, для него это значило не меньше.

– И ты больше никому так и не рассказала, что это ты устроила пожар? – спросила Вонн.

– Побывав в церкви, я решила пойти в полицию и рассказать им о происшествии с зажигалкой. Патрик сказал, что пойдет со мной. Но когда мы пришли в полицейский участок, там царил хаос. Пожар удалось потушить, но не раньше, чем огонь повредил большой гараж за домом, где мистер Дорри прятал краденые товары на многие тысячи долларов. Судя по всему, ресторан был забором для каких-то неприглядных дел.

– Может, ширмой?

– Да, ширмой. В общем, разговаривать полиции со мной было некогда, и от нас отмахнулись.

– И ты так и не рассказала?

– Я так и не рассказала.

– Но это был несчастный случай, – сказала Вонн. – Ты была ребенком. Они бы не стали тебя преследовать. Все могло бы обернуться иначе, если бы ты рассказала. Ужасно, что тебе пришлось сожалеть об этом всю жизнь.

– Сожаления делают свое дело, – ответила Нола. – Вот увидишь.

* * *

Бриджет уснула и громко захрапела.

– Искривление носовой перегородки, – пояснила Нола.

Вонн перегнулась через меня, аккуратно положила ладони на голову матери и слегка изменила угол наклона подбородка. Это был первый жест нежности между ними, который я увидел. Храп прекратился, но теперь снова заревел ветер.

– Будто зверь. Или демон, – сказала Нола.

– Ее храп?

– Ветер. Этот рев, – ответила Нола.

– Как ваше запястье?

– Стало больнее, – призналась Нола. – Но я больше беспокоюсь за Бридж.

– С ней все будет хорошо, Мим. У нее всегда все хорошо, – сказала Вонн.

– Тебе кажется, что у нее все хорошо, но это не так.

Мы снова стали слушать ветер.

– Пип говорил: «Однажды она всех нас сильно удивит».

– Меня она каждый день удивляет, – буркнула Вонн.

– Она – всего лишь человек. Как и ты. Как и я.

– А эта история про Лору Дорри – правда, Мим? Про пожар? Или ты рассказала ее просто для того, чтобы Бриджет стало легче?

Прежде чем ответить, Нола снова убедилась, что Бриджет спит.

– Я не все рассказала. До самого худшего я не дошла.

– Есть еще что-то похуже? – удивилась Вонн.

Храп Бриджет опять наполнил пещеру. Вонн снова поправила голову матери, и храп прекратился.

– На следующее утро, на рассвете, я услышала шум во дворе и увидела, как мой отец открывает сарай в переулке, – сказала Нола. – Я вышла во двор и заглянула через выломанную доску в сарай. Там я увидела, как мой отец грузит в старую тележку банки с сахаром, мукой, какими-то консервами и замороженные морковные пироги, которыми славился ресторан мистера Дорри. Потом он открыл старый гудящий морозильник и достал оттуда большую коробку замороженной корейки и четыре коробки стейков. Все оказалось правдой. Он и в самом деле воровал. Отец свалил все в старую тележку и потащил ее по переулку до задней двери мастерской, ремонтировавшей радиоаппаратуру. Там его поджидали несколько человек с деньгами. Он продал им все, что привез.

– Ого!

– А потом я проследила за ним до самой квартиры моего учителя игры на скрипке.

– Ох…

– В общем, вы понимаете.

Я понимал.

– Даже если бы отец сразу нашел себе другую работу, я бы не смогла продолжать играть. Я поняла, чего ему это стоило! Его достоинства. Его души. Я и думать не могла о том, чтобы продолжать играть на скрипке. К тому же после всего, что я натворила, после пожара… Я этого не заслуживала.

Долгое время никто не мог произнести ни слова. Что до меня, то мне хотелось осознать собственную вину так же четко, как осознавала свою вину Нола.

– Закрыв глаза, я все еще могу представить себе, как играю любимую мелодию, – сказала Нола.

В темноте мы различили, как она подняла левую руку и склонила голову на воображаемый подбородник. С усилием она подняла травмированную правую руку, держа в ней невидимый смычок, и показала нам.

– Спиккато. Легато. Маркато. Пиццикато. Деташе. Мартеле.

– Воздушная скрипка… – поразился я.

Бриджет пошевелилась во сне. Нола протянула руку и коснулась щеки дочери.

– Тише. Бедная Бридж. Наверное, так устала. Она тренировалась для триатлона.

– Она мне говорила, – сказал я. – Еще на канатной дороге.

Нола аккуратно прижала к груди травмированную руку.

– Дурацкий остеопороз. Не забывай пить молоко, Вонн. Вам не кажется, что это все происходит будто во сне?

Никто не ответил. Даже не знаю почему.

– Сколько времени нам понадобится утром, Волф? Если вы правы и мы сможем подняться обратно и найти дорогу к станции? – спросила Нола.

– Сколько времени? Часа полтора, плюс-минус, – ответил я, приуменьшая срок; у меня заурчало в животе. – Вы обе поспите, а я пока подежурю.

Нола зевнула.

– Не знаю, сколько мне даст поспать эта рука.

– Я совсем не хочу спать и не усну, даже глазом не моргну, – пообещала Вонн.

Четыре минуты спустя она храпела в унисон с Бриджет. Вскоре за ней последовала и Нола, время от времени разбавляя общий храп стонами боли.

Не представляю, что могли видеть во сне женщины семейства Девайн в ту первую ночь. Лору Дорри? Татуированных байкеров? Смертоносные обрывы? Мертвых мужей? Бескрайние поля горных флоксов?

А я? Я проматывал свою жизнь от конца к началу, мысленно сгорая от видений прошлого.

* * *

Помню, в ту первую ночь в Санта-Софии, когда мы уехали с заправки Берда, мне стало дурно в вонючем «Гремлине» из-за разлива желчи после выпитой виноградной газировки, и я старался сосредоточиться на наблюдении за самыми яркими звездами, какие только видел, в самом черном небе. («Разлив желчи» – это тоже фраза Берда, одно из тех вышедших из моды выражений, которые он надеялся вернуть к жизни. Черт возьми! Больше никто из моих знакомых не говорил так, как Берд).

Смутно припоминаю, что отец вытащил меня из машины, и я поплелся по какой-то лестнице через скрипучую разбитую дверь. Спустя несколько часов я проснулся от ужасной вони и обнаружил, что обливаюсь потом в старом спальном мешке на обшарпанном линолеумном полу, а рядом со мной какает двухлетний мальчик.

Из коридора донесся громкий женский голос, напугавший сидящего на корточках ребенка, который тут же исчез, оставив за собой на полу дымящуюся кучку фекалий.

Сев, я оглядел крошечную комнату и насчитал по два человека в каждой из двух односпальных кроватей – взрослые или почти взрослые, вроде меня. В спальных мешках на матрасах, расстеленных на полу, лежали тела поменьше, в основном маленькие дети. Всего их было восемь. Окошко было открыто, и