Пять дней в горах - Лори Лансенс

Даже тогда я имел привычку готовиться к худшему, но сразу понял, что к обитанию в трехкомнатном трейлере с тетей Крикет и ее выводком жизнь меня совершенно не готовила. Запах в доме – классическая смесь табака, выдохшейся выпивки и бекона – был угнетающе знаком. Я услышал, как отец на кухне отхаркивает легкие. Я тогда очень беспокоился, что у него окажется рак и я останусь один.

Фрэнки скрытничал по поводу своей сестры, потому что не знал ответа ни на один из моих вопросов. Крикет переехала в Калифорнию еще подростком, но уже матерью-одиночкой, и с тех пор ее носил туда-сюда бессмысленный ураган из плачущих младенцев и бросивших мужчин. Когда мы жили в Меркьюри, Фрэнки иногда, напившись, звонил ей. Я слышал, как он плакал в своей комнате. Я ненавидел ее за это. До этого момента я никогда не задумывался над тем, плакала ли она.

Родители отца, если верить Фрэнки, вечно спорили. В основном о том, чьи гены следовало винить в недостатках их детей. Его мать была убеждена, что «гены лжи, измен и воровства» достались Фрэнки от семейства Трулино, а отец настаивал, что Крикет унаследовала «бешенство матки» от франко-канадской родни.

Однажды вечером, когда отец Фрэнки был в местном баре, его вызвонила обезумевшая Крикет, и он прибежал домой, где увидел жену, с которой прожил вместе двадцать пять лет, растянувшейся на кухонном полу. Судя по всему, она умерла от сердечного приступа. Фрэнки утверждал, что его старик тихо замел осколки блюда, которое разбилось, когда жена упала, а потом растянулся рядом с ней на заляпанном линолеуме и тут же сам умер от удара.

Семейные долги стали проклятием для брата и сестры. Крикет уехала за тысячи миль, в Калифорнию, вместе с отцом ее первого ребенка, а Фрэнки, который был на четыре года младше, попал в приют в Меркьюри.

– Что бы ни случилось, Волф, – поучал меня время от времени Фрэнки. – Ни за что не давай упечь себя в приют.

Задыхаясь от запаха дерьма, оставленного мальцом, я встал и отправился искать отца в незнакомом трейлере. Когда я появился на пороге кухни, прежде чем я даже успел ее разглядеть, тетя Крикет набросилась на меня, отбрасывая засаленную челку с жадных глазенок.

– Вылитый отец! – воскликнула она.

Я сразу понял, что поэтому-то она меня и возненавидела. Но не может же все быть так просто.

– Не пялься, Вилфред, – сказала она.

Я рассматривал ее насмешливое опухшее лицо и маслянистые грязные волосы.

– Ребенок нагадил на пол, – сказал я вместо «доброе утро».

Тетя схватила рулон бумажных полотенец и бросила мне.

– Остин? – требовательно спросила она.

– Волф.

– Нет, гений. Это Остин нашалил?

– Нашалил? Не знаю.

– У него передний зуб сколот?

– Зуба я не видел.

– Если зуб сколот, это Остин. Пухленького зовут Додж. Эти двое сейчас приучаются к горшку, – она ткнула меня в грудь. – Понял?

Я пытался поймать взгляд Фрэнки, чувствуя, как пылают мои щеки.

– Не разрешай им срать на пол. – Похоже, эта женщина считала, что в произошедшем виноват я. – Бьешь их по заднице и сажаешь на горшок, – она указала на пластмассовый детский горшок в углу кухни, которым один из малышей уже успешно воспользовался.

– Я детей бить не буду, – заявил я.

– Иначе они не научатся.

– А у них нет подгузников или еще чего-то?

– В подгузниках они не научатся, гений.

– Понял.

– К тому же у вас есть деньги на подгузники, богачи?

– Не совсем.

– Я так и думала.

– То есть они просто бегают голые? – спросил я, полагая, что это никак не может быть правильным. – И срут и ссут прямо на пол?

– Вот поэтому и надо их шлепать, Вилфред.

Вернувшись в спальню и про себя ругая тетю на чем свет стоит, я встал на колени, чтобы убрать вонючую кучку. В полумраке я насчитал девять тел, на одно больше, чем раньше. Малец, наваливший на пол, теперь притворялся спящим на матрасе рядом со светловолосым мальчиком со сломанным зубом, который стонал, будто чувствовал, что его несправедливо обвиняют. Остин. О, несчастный!

Один из спавших мальчиков открыл глаза и увидел меня на коленях с засранным бумажным полотенцем в руках.

– Свинья! – заорал он и швырнул в меня подушкой.

– Ты серьезно? – спросил я.

Мальчишка лет семи сел.

– Ты кто такой? – спросил он.

– Я – Волф. Твой двоюродный брат Волф. Ты – Яго? – это было единственное имя, которое я знал.

– Ты не знаешь Яго? – удивился мальчишка.

Я покачал головой, глядя на спящих. Между мной и некоторыми из двоюродных братьев было некоторое сходство, хотя отцы у них были разные.

– Отец как-то видел фотографию Яго. Он сказал, что я похож на него.

– Если бы тебе было тридцать лет, – рассмеялся мальчишка. – И ты был бы здоровенным метисом.

– А тебя как зовут?

– Говнюк, – ответил семилетка.

* * *

Позднее я отыскал ванную и, подтянув разболтавшуюся душевую лейку, залез в грязную ванну и подставился под струю воды. Шампуня я не нашел. Поэтому выскреб сухие крошки из мыльницы и натер ими голову. Ржавая вода издевалась надо мной, поочередно становясь то горячей, то холодной, и мне приходилось постоянно двигаться, чтобы не замерзнуть или не обжечься.

Полотенца не было, поэтому я просто постоял, обсыхая на воздухе и глядя, как медного цвета ручейки впитываются в цемент, слушая, как из включенного на полную громкость телевизора в гостиной доносятся звуки мультфильма. Зеркало в ванной было разбито, и верхняя половина отсутствовала напрочь, поэтому мне было видно только мутное отражение мускулистого торса и жестких черных волосков вокруг пупка, за которыми я начал ухаживать за несколько месяцев до отъезда из Меркьюри.

В душе я не слышал, как к дому подъехал мотоцикл, поэтому, войдя на почти пустую кухню, не ожидал увидеть смуглого мускулистого метиса, снимавшего с головы шлем. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что это и был Яго.

– Привет, ушлепок, – сказал Яго.

– Привет, дебил, – ответил я, радуясь, что благодаря Фрэнки бранные слова освоил с детства.

Яго уложил меня одним резким ударом в голову. Я и глазом моргнуть не успел. Очнулся я через несколько секунд. Увидев кровь на полу рядом с собой, я понял, что это моя. Голова раскалывалась. Так сильно меня еще не били.

– Ты хоть знаешь, кто я?! – заревел на меня Яго.

Я посмотрел на него, не вставая. Язык еле шевелился.

– Ты хоть знаешь, кто я?!

Он схватил меня за воротник и намотал его