Пять дней в горах - Лори Лансенс

я думал, что получасовая прогулка от дома тети до заправки не составит труда для крепкого подростка, но, еще даже не выйдя на шоссе, понял, что резиновые тапочки разваливаются на раскаленном асфальте, а ремешок, державший обувь на ногах, трет между пальцами.

Я был настолько озабочен убожеством своего нового окружения, что почти не поднимал голову, чтобы посмотреть вдаль, а когда это сделал, то у меня перехватило дыхание от вида горы прямо передо мной. Раскинувшаяся на мили в ширину и в высоту, поднимающаяся прямо из ровной пустыни, живая, она напоминала острый зуб, готовый впиться в голубое небо, костлявое существо, которое, казалось, бросало вызов храбрецам. Я остановился, чтобы разглядеть ее. Не знаю, как долго я просто стоял и смотрел. «Батолит». Я вспомнил это слово из библиотечной книги о геологии. Великолепный батолит.

Солнце пекло голову, и, подняв руку, чтобы почесаться, я с раздражением обнаружил прилипшие к волосам кусочки мыла. Я шел дальше, наклонившись навстречу горячему ветру. Никогда еще меня так не припекало. Тогда я еще не знал, насколько еще хуже все могло быть.

В чахлой тени пальмы я остановился, чтобы перевести дух, сориентировался при помощи дорожного указателя и убедился, что иду в нужном направлении. Фейт сказала, что заправку я найду на пересечении большой дороги и шоссе, предположив, что путь займет полчаса.

– Я могу и ошибаться, – призналась она. – Пешком туда никто не ходит.

По моим расчетам, до заправки было еще минут пятнадцать, но спустя двадцать минут я все еще брел по пыльной обочине, высматривая, где бы попросить воды. Оставить мне денег Фрэнки не удосужился. Вокруг не было ни следа заправки и ни единого места, где можно было бы найти воду. Солнце обжигало мои стопы сверху, а снизу раскаленный бетон жег пятки сквозь резиновые тапочки. С каждым шагом я потихоньку испарялся.

Бредя вдоль дороги, я с облегчением увидел окруженную зеленью дорожку, которая вела под полог цветущих каллистемонов – цветки этого дерева не спутать ни с чем. Еще мне из той прогулки запомнились кактусы, которых я прежде не видел: шипастые чольи, острые как бритва агавы, ферокактусы и опунции. Разумеется, тогда я еще не знал их названий, но зато с огромным почтением отнесся к их шипам.

В тени призывно маячила скамейка, поэтому я поплелся к ней, радуясь возможности дать отдых вконец испекшимся ногам. Но потом я захотел в туалет.

В нескольких ярдах от скамейки я увидел огороженный веревкой участок, заросший ароматным шалфеем и обрамленный сочными опунциями. Я проскользнул под веревкой в пространство за ухоженными кустами, чтобы исторгнуть из себя слабую струйку мочи.

Там-то я и увидел переплетенные стебли лаконоса, карабкавшиеся по поваленному дубу, мгновенно узнав их по рисунку из книги, навечно взятой мной из городской библиотеки Меркьюри, – красные коробочки семян, похожие на иву ветви и бархатные стебли, напоминающие трубы белые цветки. Я вспомнил, как мисс Киттл предупреждала меня о галлюциногенных свойствах крошечных красных семян – человек мог умереть, проглотив лаконос.

– У каждого поколения свои предостережения, – сказала тогда она.

Края коробочек были колючие, и я старался не поцарапать кожу, чтобы яд не попал в кровь, когда срывал бархатистый шарик с ветки. Я поднес плод к носу, едва не задохнувшись, потому что от него сильно несло подгузником. Потом я лизнул его. Не знаю, зачем я это сделал. Я был еще ребенком и иногда делал глупости. Вкус микроскопической капельки масла напомнил мне запах канализации. Конечно, она не вызвала галлюцинаций и не убила меня, но я никогда не забуду этот вкус на языке. Вкус смерти.

Мисс Киттл говорила, что я едва ли увижу лаконос, потому что все растения выкопали и сожгли. Но я нашел его. Я нашел лаконос в первый же день в Санта-Софии. Я огляделся, примечая место, и у меня возникло странное ощущение, что я не один. В кустах послышалось какое-то движение. Я принюхался, но не почуял ничего, кроме песка и шафрана.

– Кто тут? – спросил я, отступая.

Вернувшись на дорожку, я не испытывал гордости, но что-то… что-то я все же испытывал. Ободренный открытием, я ускорил шаг, но резиновая тапочка зацепилась за ветку и порвалась пополам. С тех пор я никогда больше не надевал тапочки. В них невозможно ни пойти в поход, ни убежать от хищника, ни взобраться на вершину горы.

Решив, что босиком я все равно пойду быстрее, я зашвырнул тапочки подальше в кусты. Американские индейцы ходили босиком и иногда спали на земле, где могли чувствовать и видеть ее. Если верить Фрэнки, я был на одну шестнадцатую индейцем-кри из Квебека. Я начал передвигаться по горячей земле с вновь обретенной целеустремленностью, взывая к каплям своей индейской крови.

Дойдя до конца дорожки, я ошеломленно уставился на большое современное здание. Торговый центр? Фонтаны? Кафе? Я с поразительной легкостью (адреналин творит чудеса) перемахнул через забор и босиком пошел по плотному зеленому газону по направлению к зданию. Надпись над входом в здание гласила: «Средняя школа Санта-Софии». Двери школы были закрыты на цепочки и засовы.

Я заметил в одном из окон свое отражение и остановился, чтобы рассмотреть незнакомца: лицо и шея были покрыты какой-то пурпурной сыпью, а остатки мыла на голове смешались с потом, образовав отвратительную желтую пену. Мне отчаянно хотелось воды, и я вернулся к дороге, проклиная жару, собственные ноги и своего отца, потому что какого черта.

Солнце поднялось еще выше, а я все шел и шел, вызывая в памяти образы самых отвратительных жидкостей (моча, канализационные стоки, томатный сок) и споря сам с собой о том, что из этого я бы выпил, окажись они в этот миг передо мной.

Не знаю точно, каким образом я в конце концов нашел заправку. Казалось, в одну секунду я уже не мог ступить и шага, а в следующую поднял голову и увидел надпись: «Бензоколонка Санта-Софии». Казалось, будто бедренные суставы у меня разболтались, а ноги горели. Я был на грани потери сознания, почти совсем выбившись из сил, и с облегчением заметил в окне Берда – темные волосы, мелькнувшие за прилавком. Тут я рухнул на колени, и меня обильно вырвало прямо на красный виниловый коврик с надписью «Добро пожаловать».

Я не мог найти в себе сил, чтобы поднять голову, и испугался, что Берд меня не заметил, когда он сразу не появился на пороге. Следующее, что я помню, это звук ее голоса – музыку, лившуюся с ее губ.

– Вот гадость! – сказала она.

Это Ларк я