Золотинка. Рассказы и поэмы о женщинах, медведях и магических существах - Евгения Викторовна Некрасова

приехав сюда. Вроде правильно. Лес большой, но не ведёт к границе другого государства. Разве только к границе области. Через четыре дня она выходит на трассу. Прячет рюкзак и палатку под корнями поваленного дерева, похожими на давно немытые волосы. Покупает на заправке сигареты, шоколад, лапшу, газовые баллоны, пятилитровую питьевую воду, вяленого мяса тут нет, не выдерживает, берёт тушёнку, хочется очень жира, даже принимает душ. Это дорогая блестящая автозаправка с аккуратными полками и всеми удобствами, прямо как в американских фильмах. Здесь много света, воздуха, вкусно пахнет кофейно-выпечно. Ирина за всё платит наличкой. Жуёт буррито за столиком, запивает вкусным, но очень горячим кофе. Обжигает губы, язык, нёбо. Замечает на стаканчике кофе букву «зэт» и что-то про победу. Запихивает буритто в рот, накрывает стакан крышкой, оставляет кофе на столе и уходит, подбирая бутыль.

Этот лес глубок, заповеден, разнодерев и разнотравен. Ирина днями ввинчивается всё дальше в лес. Она встречает два раза грибников. Потом ещё молодую разнополую пару, красномордую, с безумными глазами, пьющую что-то мутное, будто лужу, из одной пластиковой поллитровки. Из зверей – лосиху, змею, тетерева, оленей, белок, мышей. Люди со временем прекращаются. Сигареты тоже, но Ирина решает перетерпеть. Подворачивает ногу, плотно заматывает низ голени шарфом. Хромает. Останавливается лагерем на несколько дней на маленькой лысине леса. Снова много спит. Из еды остались вяленая говядина и кускус. Она набирает дождевую воду в кастрюльку. Палатка по бокам промокает. Ирина старается лежать ровно посередине. На третий день она идёт искать грибы, хотя нога болит даже сильнее Грибов нет, хотя ими пахнет, словно они прячутся, дразнят её. Ирина присаживается помочиться, видит, что начались месячные. Выругивается. У неё с собой три тампона и закончились влажные салфетки. Набирает воду в болоте, кипятит её, подмывается, стирает. Сушит одежду на протянутой между деревьями верёвке. Разрезает чистую футболку ножом, сворачивает прокладкой, кладёт себе в трусы. Нога отчего-то становится хуже, желтее, худее, но болит гораздо меньше. Ирина несильно волнуется за себя. Она думает про пациентов. Думает, что вот, когда смотришь всякие прямовлобные американские сериалы в детстве и юности про врачей, смеёшься над фразами, вроде «думаю о пациентах». Ирина не знает, боится ли она смерти. Но ей не хочется помогать войне. Даже таким, как она, привлечённым туда насильно. У неё всегда другая война, сложнее, но собственная, выбранная. Добиться бинтов, ВИЧ-терапии, инсулина, чистого, неотечественного, когда остался только местный, так его назначить, чтобы пациент несильно пострадал, и транспорт-транспорт-транспорт до ближайшей городской больницы. Ей стыдно, но только потом она думает про родителей, как их, возможно, терзают звонками из военкомата. И как они волнуются. На полянку приходит лось, Ирина отчего-то уверена, что это тот же самый, которого она встретила в начале пути. Она кивает ему.

На следующий день Ирина просыпается от грохота. Ни с того ни с сего упало дерево. На поляну, поодаль от палатки. Странно, берёза не выглядит больной или старой, но её, будто карандаш, надломили огромные руки у основания. Нет и не было урагана. Ирина рубит дерево потихоньку на костёр. У неё давно закончились газовые баллоны. И еда. Она варит крапиву. Солит её. Она уже не боится, что её заметят издалека. Есть ли это далеко? Дерево поддаётся ей, как морковка. На следующее утро после гостя-лося Ирина выходит из палатки и видит разноцветные головы, они клонятся к ней. Пришли, заполонили всю поляну, окружив её палатку. Здесь подосиновики, подберёзовики, лисички, жёлтые и черные, даже опята, которые так просто не растут, белые и мухоморы. Следующие несколько дней Ирина по-разному готовит грибы, ест их, сушит их. Мухоморы стоят для красоты. Она сильно похудела, нога уже в два раза меньше левой, Ирина чуть хромает, но уже совсем привычно.

Она ходит в лес к ручью набирать воду в пятилитровку и замечает, что за пределами её поляны уже холодно. Она не считает дни давно. Но, наверное, скоро зима. На её поляне теплее, так, как было днём, когда она только сюда пришла. Может быть, чуть прохладнее. Она задумывается, что палатка и спальник скоро её не спасут от мороза.

Она видит зайца. Он ходит по краю поляны, что-то нюхает, пробует травинки, на пороге мнётся. Посматривает на Ирину. Она глядит на свои худые руки. Она давно не ела мяса. Манит зайца пальцем с черноватым от грязи когтем. Ирина давно не стрижёт их, хотя в ноже есть ножницы, слишком быстро отрастают. Заяц неуверенно и медленно шагает полупрыжками к ней по полянке. Подходит, обнюхивает её протянутые руки. Ирина берёт зайку на руки, гладит его, прижимает к флисовой груди. Заяц обнюхивает застёжку толстовки. Ирина гладит когтистыми пальцами его уши. Обхватывает его голову как вентиль, чтобы повернуть и закрыть жизнь. Но отводит пальцы. Ставит зайца на землю. Тот, обнюхивая мох и травинки, уходит. Ирина думает о том, что она давно хотела стать вегетарианкой. Можно начать.

Следующим утром она просыпается, выходит из палатки, её поляна стала больше. Деревья по окоёмке, берёзы, пара сосен, даже дуб попадали, лежат домино краешками друг на друге, кругом обрамляя поляну. Ирина снимает с деревьев кожу. Та поддаётся так, как шкурка с авокадо хаас, которую когда-то, ещё в городе, снимала Ирина. Она, прихрамывая, подходит к палатке. Оглядывает её, разбирает. Впервые за сколько-то дней. Под палаткой примятые сухие мох и трава и змеиная норка. Это гадючки. Дно палатки выцвело, словно солнце светит изнутри земли. Гадючки сплетаются друг с другом серыми телами-верёвками. Ирина смотрит на них. Они поднимают свои слеповатые морды на неё. Одна за одной выползают из норы и уходят вереницей с поляны в лес. Ножом Ирина расширяет их нору и делает её гораздо глубже. Складывает туда свой паспорт, смартфон, зарядку от него, кошелёк, часы с компасом, наушники и почему-то печку-турист. Закапывает это всё. Чувствует, что умерла, и что это неплохо.

Из палатки она шьёт себе плащ. Рюкзак оставляет и собирает в него грибы, улиток, траву, орехи. Аптечку и кастрюльку тоже сохраняет. Медленно и спокойно она складывает брёвна друг на друга, проделав сначала в каждом пазы. От брёвен, пока она работает, летят перья. Стволы деревьев почему-то лёгкие, Ирина вспоминает, как собирала икеевский стол из досок. И как ремонтировала дом прабабки не своими руками, как сейчас, но контролировала работников и выучила, как он устроен. Она не вспоминает пациентов или родителей. Волосы сминаются и становятся, как дреды, хотя Ирина моет голову раз в неделю. И стирает раз в неделю. Меняет одежду раз в дней пять. Бельё раз в три дня. В лесу всё быстро грязнится, но только с внешней стороны. Туалет у Ирины в лесу. Все процессы в её теле словно приостановились. Ест она раз в день, больше неохота. Раз же в день получается по-маленькому и раз в дней шесть по-большому. Месячные исчезают вовсе.

Проходит сколько-то дней. Левая нога Ирины совсем усохла. За пределами поляны идёт первый снег. Чтобы кроссовка не болталась на теперь детской лапе, Ирина обвязывает её верёвкой вокруг стопы. Пол Ирина тоже выкладывает брёвнами, а сверху для ровности и тепла посыпает его корой. Та ложится ровным твёрдым ковром. Печь она лепит долго из глины, которую выкапывает в устье ручья. Печь получается ровно такая, как в её деревенском доме.

Ирина видит в ручье своё отражение: из-за похудения она выглядит старше. Самым сложным оказывается крыша. Ирина долго придумывает, как её делать.