Золотинка. Рассказы и поэмы о женщинах, медведях и магических существах - Евгения Викторовна Некрасова

тряпичные маски, даже два аппарата ИВЛ. Администрация оскорбилась, что в её ад вмешались. Она потребовала перестать. Угрожала административками, врачам – выговорами. Мужу Социалки-Лешихи выписали штраф как за полноценно работающее кафе во время карантина. Дары администрация хотела забрать, но маски и комбинезоны врачи спрятали в красной зоне, а ИВЛ подключили к людям.

Социалка-Лешиха жила в гостинице подруги на границе леса и города, чтобы не толпиться с дочерью и мужем в квартире и не заразить их. Дочь и муж карантинили дома. Муж занимался бухгалтериями трёх своих закрытых кафе, дочь училась по зуму. Социалка-Лешиха переписывалась с ними в чатах, дочь отвечала односложно или не отвечала вообще, муж ставил бодрые стикеры.

Социалка-Лешиха парковалась под балконом мамы и переговаривалась с ней через три этажа. Просила её не выходить из дома и ни с кем не говорить лично. Заказывала ей доставку продуктов, которая вдруг объявилась в городе. Мама слушалась, сидела дома, скучала по ученикам, которые раньше ходили к ней заниматься английским. На второй год эпидемии зашла соседка за чесноком, и через четыре дня маму Социалки подключили к ИВЛ, через восемь она умерла.

На пустых похоронах на расстоянии 1,5 метра муж попросил жену вернуться домой. Социалка ответила, что пока рано и опасно. Дочь рявкнула на расстоянии 2,5 метра, что мать может никогда и не приезжать. У неё было много причин грубить, например, та, что мать любила, кажется, лес больше, чем её. Позвонил Главный, ещё раз выразил соболезнования, предложил Социалке взять недолгий отпуск. Когда закрытый гроб закопали, Социалка вспомнила о лесе. Она не вернулась домой и не пошла в отпуск.

Через несколько дней после похорон муж позвонил и скучным голосом хорошего человека предложил Социалке-Лешихе переехать в город-гигант. Там дешевела аренда, все, наоборот, возвращались в свои домашние провинции. Дочь всё равно училась по зуму. Кафе его не работали. Он накопил кое-что за годы. Хватит на первое время и даже на второе. Общепит он продаст. Нужно думать о будущем дочери. Они даже смогут отдать её учиться в университете платно. Социалка-Лешиха удивилась. Муж никогда не выезжал из их города больше чем на две недели. Здесь учился в кулинарном техникуме. Здесь любил даже проводить отпуск. Муж понял по её молчанию, что ведёт себя необычно, объяснил, что он устал и здесь ничего не будет. В городе-гиганте будет мало что, но чуть больше, чем тут. Для Социалки-Лешихи там найдётся много социалки. Оставаться теперь незачем, без друзей они проживут, его родители ещё семь лет назад переехали на потный казачий юг. Социалка-Лешиха обещала перезвонить. Она сидела в машине на обочине и смотрела, как в сторону леса возвращаются экскаваторы. Социалка-Лешиха не хотела уезжать. Она смирилась с городом как со своим телом за сорок восемь лет. Она чувствовала себя родственницей леса, старого, беззащитного. Как его оставить.

Дочь не любила лес совсем. Во-первых, потому, что его любила мать. А во-вторых, потому, что не хотела живой жизни, опасной, агрессивной, назойливой и совсем не обязательной, а хотела жизнь переработанную, осмысленную, приготовленную – то есть искусство. Как Социалка-Лешиха была хороша в своём письменно-человеческом деле, так дочь разбиралась в искусстве-классике и совриске, делала в школе доклады по Луизе Буржуа и Жанне Кадыровой. Отец интересовался или изображал, что интересуется дочериной страстью, для Социалки-Лешихи все эти текстильные, рисованные и выстроенные миры казались чуждыми и ненужными, как раз необязательными. В городе и по всему миру женщины гибли от рук своих сожителей, какая разница, что кто-то делал работу про это из тряпок. Социалка-Лешиха не говорила такого дочери, но ребёнок понимал, что мать так думает. Дочь стала папина почти с рождения, в течение лет это укрепилось материным частым отсутствием или пропаданием в компьютере. Дочери говорили – у тебя такая крутая мама. Её показали по телевизору, её вызвали в суд, её перепостил знаменитый блогер. Дочь на такое злилась. Она была кругловата, невысока, похожа на отца, с возрастом она принялась вытягиваться, худеть, хорошеть, походить на мать, создавать базу поклонников и поклонниц, и это её расстраивало, будто и тут она интересовала людей не сама собой, а матерью.

Общаться огрызаниями с матерью дочь начала тогда, когда пошли слухи о Менте. Они были правда. С начала лесного дела у Социалки-Лешихи горела с Ментом сексуальная связь. Из-за этого горения Социалка-Лешиха отчасти не хотела возвращаться домой. Но себе не признавалась, она даже не признавалась себе в том, что эта связь существовала. Мент был на семнадцать лет младше Социалки-Лешихи, свежий, новый, романтичный, идеалистичный, пока не коррумпированный. Они познакомились, когда её с другими активистами привезли в отделение. Её брать не хотели, но она сама влезла в пазик. Мент был тут вроде шерифа, чей-то сын, поэтому его назначили так крупно таким молодым. Он отпустил всех без протоколов и делал так часто. Социалка-Лешиха ценила его не за это, а за член, похожий на молодой июльский гриб. Мент любил её, ждал, когда вырастет ребёнок Социалки-Лешихи, чтобы сделать ей предложение. Город знал. Социалка-Лешиха уговаривала себя, что никто не знает. Отказывалась разговаривать об этом с подругами. Смущалась этой связи, особенно мучилась, знает ли (а потом уже знала ли) мама, всё-таки Мент – это стыдно. А горожане за Мента ещё больше зауважали Социалку-Лешиху, во-первых, ощущали её благотворное влияние на него, во-вторых, молодец, женщина, молодой, влиятельный, высокий, а ей уже почти пятьдесят. Дочь бесилась, что матери сходит такое с рук и, наоборот, добавляет популярности. Она подралась в школе с девочкой, которая, почти не издеваясь, упомянула Мента в разговоре отчимом дочери. Мужа горожане не презирали, а уважали и жалели. Он всё знал, но изображал, что не знает. Возможно, из-за Мента он хотел уезжать.

Когда в лесу появились рубильщики, Социалка-Лешиха первая написала в чат лесозащитников. Люди были слабые после карантина и болезней, некоторые умерли, некоторые устали. Однако организовались, меньше, чем прежде, но пришли. Всё началось заново. Защитники собирались в лесу, окружали машины и оранжевых людей, постили в экопабликах, писали в администрацию, пытались подать коллективный иск. Социалка-Лешиха про всё это писала.

Близь-государственный бизнесмен тоже устал и озлобился сильнее. Он потерял в эпидемию брата и очень много денег от своих ТЦ из-за карантина. Удалёнщики с зарплатой города-героя возвращались в их регион, им нужно было современное жильё. Близь-государственный бизнесмен не желал пропускать момент. Главного вызвали в администрацию. Ему объяснили, и он объяснил Социалке-Лешихе, что он не может публиковать материалы про экобитву. Только рекламу будущего ЖК. Тогда Социалка-Лешиха взяла вечный отпуск за свой счёт и принялась издавать Лесной листок онлайн. С DoS-атаками помогали справляться айти-волонтёры из Москвы. Мэр попросил уже чуть покрывшегося мхом коррупции Мента поговорить с Социалкой-Лешихой. Тот поговорил, после секса. Она даже не собиралась его слушать. Зачем слушать член.

Муж звонил и писал, просил быть аккуратнее и умнее и есть горячую пищу. Они жили в одном маленьком городе, но не виделись неделями. К словам мужа Социалка-Лешиха прислушивалась, но тут в лесу появилось круглоголовое войско росгвардейцев, дубинками оно принялось избивать лесозащитников. Социалка-Лешиха вызывала Мента, потому что на граждан напали. Мент приехал с другими ментами. Они не знали ничего об этой спецоперации. Ею руководил московский генерал. Увидев местных полицейских, он приказал им жёстко затаскивать особенно буйных в пазики и делать им административку или даже уголовку. Мент и менты топтали лесную почву, не понимали, как это всё делать. Генерал матно пригрозил начальством и обозвал их по-тюремному. Менты с маленькой буквы послушались без команды Мента. Он не стал препятствовать. Социалка-Лешиха кричала на круглоголовых,