Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

Меня ее похвала утешила слабо. Я все время представляла, как Джанфранческо с Анной занимаются любовью на моих шелковых цветах. Укладывая друг на дружку стежки, я только об этом и думала.

Анне, дочери судьи, я, наверное, и в подметки не годилась. Она представлялась мне такой же красавицей, как синьора Маркезини, и обладательницей острого ума. К тому же она могла себе позволить дорогостоящее образование. Мне никогда с ней не сравниться – ни по уму, ни по очарованию. Где я, а где она! Как сказала когда-то дзиа Мина, мужчины его круга на таких, как я, не женятся.

Я надеялась выведать хоть что-нибудь о свадьбе, или о ребенке, или о том и другом сразу, но никто ни о чем таком не слышал. Теперь, когда я знала, что у Джанфранческо началась другая жизнь, мне впору было бы наконец успокоиться, однако эта новость лишь разбередила рану.

Перед тем как уйти в училище, я завернула вышитое белье в коричневую бумагу и положила сверток на стол, чтобы синьора Маркезини забрала свой заказ. Вернувшись домой, свертка я уже не обнаружила.

Глава 9

Мамины головные боли сделались настолько мучительными, что врач строго запретил ей напрягать глаза и прописал очень сильное лекарство. Боль оно приглушало, но вгоняло в сон и сказывалось на зрении, а порой вызывало приступы дурноты. Я стала переживать, что днем оставляю маму одну, но она категорично заявила, что не позволит обращаться с собой как с инвалидом из-за какой-то жалкой мигрени.

Несмотря на запрет, мама пыталась шить, разглядывая стежки в огромную лупу, но даже так справлялась разве что с очень простыми задачами. Вскоре и они стали ей не по силам.

Мама раскладывала ткани и швейные принадлежности на своем рабочем месте у окна, тщательно мыла и вытирала руки и садилась работать совсем как раньше, словно зрение ее никогда не подводило. Она пыталась шить, щурясь, но быстро уставала, путала нитку и с трудом орудовала иголкой. Наконец откладывала ткань в сторону, прижималась лбом к стене и сидела в тишине, погруженная в раздумья, либо закрыв глаза, либо глядя куда-то в пустоту. Порой она даже меня не замечала.

Как-то раз я вернулась домой и застала маму в кресле. На коленях у нее лежало шитье. Безразличная и далекая, мама сама на себя была не похожа. Со мной она даже не поздоровалась.

– Мама, ты как? Болит голова? – спросила я.

Ответа не последовало.

– Мама, голова болит?

Снова тишина.

– Мама?

– Ясное дело, болит! Каждый день болит! Не задавай мне тупых вопросов! – закричала она.

Я оторопело отшатнулась – так со мной мама еще не разговаривала.

– Прости. – Она виновато вздохнула. – Зря я на тебя сорвалась. Да, голова болит, но не сильнее, чем обычно. Таблетки боль снимают, а вот зрение еще хуже становится. – Мама улыбнулась, но улыбка вышла жалкая. – Я сегодня немножко поработала, – сказала она. – Вот воротничок вышила. Что скажешь? Хорошо получилось?

Я посмотрела на воротничок, и меня охватила острая жалость. Вышивка никуда не годилась – стежки лежали как попало, и мама явно исколола себе пальцы, потому что на ткани краснели пятнышки крови.

– Давай я доделаю, – предложила я, стараясь говорить как можно мягче. – Самые заковыристые кусочки.

Но мама меня раскусила.

– Грациэлла, давай честно. Там ужас, да?

– Да, мама, все довольно скверно.

От безысходности мама закричала и отшвырнула в сторону корзинку с нитками и иголками. Катушки и булавки отскочили от стены и шрапнелью разлетелись по кухне. Я втянула голову в плечи.

– Мама, да это ерунда, перестань, я сделаю!

Мама закрыла лицо руками и заплакала.

– Нет бы еще что-нибудь, – всхлипывала она, – так ведь именно глаза! Какой от меня будет толк? Я теперь обуза, лишний рот. Лучше б у меня ноги отрезали, чем глаза отняли.

– Мама, давай еще раз сходим к врачу и посоветуемся. А если он не поможет, найдем другого. Может, есть такие лекарства, которые и боль снимают, и на зрение не влияют.

Не обращая на меня внимания, мама раскачивалась взад-вперед и причитала:

– Я ослепла. Ослепла, и зрение уже не вернуть. – Ее слова заглушили рыдания.

Я обняла ее, чувствуя всем телом, как она всхлипывает. На моей памяти мама плакала всего дважды: в первый раз – когда убили Эрнесто, а во второй – после смерти папы, но сегодня все было иначе. Сейчас она оплакивала не других, а саму себя. В ее голосе я слышала отчаянье, уныние и страх. Наконец мама затихла и вытерла слезы фартуком, но плечи у нее все еще подрагивали.

– Грациэлла, я сегодня не взяла заказ, впервые в жизни. Галантерейщик из Кремоны принес мне постельное белье, а я ему сказала, что не возьмусь. Я еще ни разу от работы не отказывалась, даже самой черной. Ужасное чувство. Что мне теперь делать? Как мне нас прокормить, если я работать не смогу?

– Мама, я за тебя поработаю. Сделаю все, что в моих силах. А ты отдыхай. И помни, что наверняка есть лекарство, которое тебе поможет.

Мама прижалась ко мне лицом и крепко обняла.

– Хорошая ты девочка, – проговорила она. – Золото, а не девочка. Но не стану я просить, чтобы ты за меня работала. Учеба важнее.

Я что было сил старалась помочь. По вечерам, после занятий, я сидела над мамиными заказами до тех пор, пока глаза не начинали слезиться от усталости, и я боялась, что в один прекрасный день мое собственное зрение тоже даст сбой. К тому же мама вышивала намного искуснее, и хотя у меня получалось неплохо, времени на это уходило намного больше, чем потребовалось бы ей. По субботам я стала подрабатывать у синьоры Грасси.

На домашние задания времени у меня не хватало, и впервые с начала учебы я стала отставать. Совсем скоро все наши доходы свелись к моей скромной выручке за вышивку и небольшому жалованью, которое платила мне синьора Грасси. Чтобы заработать чуть больше, я стала прогуливать занятия в училище, порой по нескольку дней подряд.

– Давай поживем на мои сбережения? – предложила мама.

Я заглянула в коробочку, спрятанную под раковиной, и обнаружила там почти пятнадцать тысяч лир, но быстро поняла, что надолго их не хватит, учитывая скорое наступление зимы, насущную необходимость покупать дрова и оплачивать счета. Мои собственные сбережения, лежавшие в коробке из-под печенья, мы уже потратили.

Мама стала забывчивой, и это меня тревожило. Нередко мне приходилось напоминать ей, какой сегодня день недели. Даже несложные домашние дела теперь давались ей с трудом. Два вечера подряд