Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

На отпевание пришло столько народу, что в церкви не хватило скамей. Люди стояли в проходах, жались к колоннам и топтались у входа. Я и представить себе не могла, что соберется такая толпа. Мама не была ни уроженкой Пьеве-Санта-Клары, ни душой компании, дружбу водила мало с кем, но мне показалось, что проститься с ней пришла вся деревня. Некоторым ради этого даже магазины пришлось закрыть.

Один за другим деревенские восхищались маминым характером – силой, не давшей ей впасть в отчаяние, когда ее муж стал калекой, упорством, позволившим ей справиться с тяготами вдовства, и решительностью, благодаря которой мама воспитала меня одна, без поддержки. Они отдавали дань уважения ее скромности, достоинству и трудолюбию.

Мамино тело я увидела лишь однажды – к похоронам его готовил не Поззетти, а сотрудник ритуальной службы. Я решила похоронить маму в закрытом гробу. Любой, кто был с ней знаком до болезни, сейчас не узнал бы ее, и мне не хотелось, чтобы ее запомнили такой.

Когда я видела маму в последний раз, ее укутали в бледно-розовый атласный саван, хотя этот цвет никогда ей особо не нравился. Похоронщики начесали ей волосы, прошлись румянами по щекам и накрасили губы. Она походила на фарфоровую куклу, старомодную и нелепую.

Церковь утопала в цветах, среди траурных корзинок и венков попадались охапки садовых цветов и миниатюрные пучки полевых и лесных. Глядя на горы букетов, – они целиком закрыли гроб и усыпали ступени, ведущие к алтарю, – я думала, что, наверное, во всей деревне не найдется такого человека, которому мама что-нибудь не вышила бы.

Отпевание проводил дон Амброджио, и меня это мало обрадовало: мама наверняка предпочла бы какого-нибудь другого священника. Впрочем, речь у него вышла вполне трогательной, и я решила, что говорит он от чистого сердца. Когда дон Амброджио заходил к нам домой обсудить приготовления к похоронам, он приобнял меня за плечи и прослезился. От него по-прежнему пахло потом, вином и нафталином.

Маму похоронили в каменном отсеке рядом с папой. Я провожала глазами гроб, скрывшийся в темном отверстии, и мне не верилось, что она могла поместиться в таком маленьком ящике.

Джино пожимал всем руки и представлялся моим женихом. Пришедшие соболезновали мне по случаю маминой смерти и тут же поздравляли с помолвкой. Я не решалась сказать, что не собираюсь выходить за него замуж и считаю это нелепой затеей. Отказать Джино напрямую у меня тоже не хватало смелости. Чего-чего, а сцен я устраивать не хотела.

Мамина смерть самым печальным образом сказалась на дзии Мине. Та каждый день выдумывала новые суеверия, заявляя, что в «Парадизо» поселилась смерть и что мы живем на проклятой земле. На подоконниках она расставила распятия, на дверных ручках развесила четки, а на кухне устроила алтарь – прямо как тот, что некогда соорудил Сальваторе в честь брата. Кроме того, она пригласила к нам дона Амброджио и потребовала, чтобы тот провел обряд изгнания бесов. Священник отказался: он попросту благословил дзию Мину и вручил ей маленькую пластмассовую бутылочку в форме Девы Марии, наполненную святой водой. Тетку это ничуть не успокоило.

На похоронах дзиа Мина так отчаянно рыдала, что охрипла. Я вспомнила, как синьоре Маркезини после смерти мужа пришлось колоть успокоительное, и подумала, не попросить ли врача дать тетке то же лекарство, когда дзиа Мина побелела, прямо как мраморные плиты у нее за спиной, привалилась к кладбищенской стене и медленно сползла на землю, покачиваясь от горя.

Иммаколата отвела меня в сторону и сказала:

– По-моему, Мине лучше сегодня переночевать у меня. Ей совсем худо, а тебе сейчас и без нее тяжело. Я постелю ей в доме дона Амброджио, а утром, если ей полегче станет, отведу домой.

Постепенно все разошлись, и мы остались у могилы вдвоем с Джино.

– Пошли отсюда. – Он взял меня за руку. – Терпеть не могу кладбища.

Мы медленно поплелись к «Парадизо». Шли мы молча. Из меня будто выжали все силы и слова, я чувствовала себя бесконечно уставшей. Мне казалось, что если я не лягу, то просто-напросто упаду, все кости и мышцы у меня точно в воду превратились. Я залезла в постель и не стала сопротивляться, когда Джино обнял меня. Мне хотелось утонуть в печали, тишине и покое.

Джино молчал. Может, он понимал, что сейчас мне нужны лишь покой, печаль и тишина, а может, не знал, что сказать.

Проснулась я в темноте, не понимая, который час. Я замерзла и попробовала забраться под покрывало, но в него закутался крепко спящий Джино. Пытаясь пристроиться рядом, я его разбудила. Когда я, так и не сняв одежду, в которой ходила на похороны, наконец кое-как укрылась, Джино придвинулся поближе.

– Иди сюда, – прошептал он. – Ты замерзла. Давай я тебя согрею.

Некоторое время мы лежали, прижавшись друг к дружке, как пара ложек, а потом он завозился. Его рука скользнула мне на бедро и остановилась там, где заканчивалась юбка.

– Ты что делаешь? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

– Не бойся, – пробормотал он, задирая на мне юбку, – я же тебя люблю.

Он покрывал мою кожу грубыми влажными поцелуями, от которых я задрожала. Так вздрагиваешь, когда случайно наколешься языком на вилку.

– Тебе сейчас лучше станет, – шептал он, пока его грубые пальцы воевали с моими чулками. – Я нежно. И осторожно. И успею вытащить, обещаю.

От секса с ним мне бы точно лучше не стало, но почему-то поддаться оказалось проще, чем дать отпор. Джино силился войти в меня, но мое напряжение и нежелание мешали.

– Расслабься, – уговаривал он.

– Мне больно.

– Это ничего. В первый раз у всех побаливает. Просто расслабься, и тебе хорошо станет.

Я не стала говорить Джино, что он у меня не первый – и что в тот день у меня ничего не болело. Тогда я была готова, меня переполняло желание, да и чувства мои ничем не напоминали теперешние. Вместо близости у нас получилось поспешное и неудачное совокупление. Через несколько минут Джино захрапел.

Посреди ночи Джино опять ко мне полез. Он схватил меня за бедра и попытался мной овладеть, но я притворилась спящей и молча ждала, пока он мял меня и пыхтел. Пара минут – и Джино громко застонал и откатился в сторону. Я вытерла тело простыней и уснула.

Утром он укатил домой, сказав, что мне нужно поскорее приехать в Помаццо, чтобы познакомиться с его родителями. Этого у меня и в мыслях не было.

На следующий день я дождалась его звонка.