Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

Когда я уже собиралась вернуться в дом, у ворот остановилась машина. За рулем сидел мэр, рядом – дон Амброджио, а сзади – дзиа Мина с Иммаколатой. Как выяснилось, тетка потеряла сознание прямо в Саду Ангелочков, возле могилы ее детей.

Мы провели дзию Мину в дом и усадили на кухне. Она равнодушно смотрела перед собой, почти никого не замечая.

Дона Амброджио и мэра Иммаколата с присущей ей решительностью выпроводила. Она привезла огромную сумку апельсинов и села их чистить.

– Иди сюда, Мина, – ласково позвала она. – На, возьми парочку. Глядишь, и настроение улучшится.

Тетка невидящими глазами уставилась на апельсины.

– Надо ее к доктору отвезти, – сказала я, но Иммаколата тут же оттащила меня в сторону.

– Не смей так говорить, да еще в лицо ей! – зашипела она. – Что, по-твоему, врач тут сделает? Либо таблетками ее напичкает, да так, что она совсем из ума выживет, либо отправит ее в лечебницу, прямиком в лапы шарлатанов, которые ради забавы людям головы распиливают. Мине в лечебницу нельзя, упаси боже! Ей лишь нужен покой и уход. Много лет назад я пообещала ей, что пока Господу угодно держать меня на этой земле, я не отдам ее ни в какое заведение. – Иммаколата несколько раз с жаром перекрестилась и строго посмотрела наверх, словно запрещала вмешиваться не только мне, но и Богу.

Она села возле тетки и принялась не спеша кормить ее апельсином, ласково уговаривая и хлопоча, как наседка.

– Вот так, Мина, – говорила она, – давай, приходи в себя.

Чтобы скормить дзии Мине целый апельсин, потребовалось больше часа, однако мало-помалу тетка стряхнула с себя оцепенение. Она растерянно озиралась, напрочь позабыв, как ходила на кладбище и как ее привезли домой на машине мэра.

– Я так устала, мама Имма, – проговорила она наконец.

– Ну конечно, солнышко. Пойдем-ка баиньки, утро вечера мудренее.

Дзиа Мина беспрекословно послушалась, легла, поудобней устроилась на подушке и тут же уснула.

Дожидаясь, когда приедет мэр, Иммаколата заглянула ко мне в пристройку.

– Бедняжка Мина, – вздохнула она. – Такая ранимая душа. Она каждый раз так переживает из-за чьей-то смерти. Говорит, что сразу чует, если человек не жилец.

– Она считает, что ее кто-то проклял.

– Если бы на меня свалилось столько несчастий, сколько Мине пришлось пережить, я бы тоже на проклятие подумала. Но она с детства такая. Как начала винить себя в смерти матери, так и мучается всю жизнь.

– А что случилось с матерью дзии Мины?

Иммаколата надула щеки, грустно покачала головой и ответила:

– Бедная девочка умерла в родах. В этом никто не виноват, но уж если кому себя и корить, то мне. Я ведь даже не догадывалась, что она беременна. Может, сумей я об этом узнать или вовремя прийти на помощь, я бы спасла ее. Я себе этого так и не простила. Она спряталась, чтобы родить втайне от всех. Мы тогда ее обыскались, а когда я нашла ее, было уже поздно. Мина только чудом выжила.

– Где вы ее нашли?

– А ты разве не знаешь? Она Мину прямо в поле родила.

– В поле?

– Да. На шелковичной плантации, где мы все работали. Хозяин, старый Карло Маркезини, очень переживал. Говорил, у него сердце разрывается от одной мысли, что его маленькая работница умерла такой смертью. Он отдал Мину мне на воспитание. Это он ей дал имя Джельсомина, но оно такое сложное было, что мы всегда называли ее Миной. Он всегда питал к ней слабость – называл ее «ягодка моя шелковичная». Хозяина многие не любили, и не без причины, но для Мины он делал все, что мог. – Она промокнула глаза манжетой и вздохнула.

– А отец у Мины кто? – спросила я, но тут снаружи посигналили, и сквозь щели в ставнях блеснул свет автомобильных фар.

Иммаколата поспешно засобиралась, оставив мой вопрос без ответа.

– Думаю, Мина всю ночь крепко проспит, но ты на всякий случай загляни к ней, перед тем как сама будешь ложиться, хорошо? И если что пойдет не так, позвони дону Амброджио – я даже ночью приеду. Не бойся, ты его не потревожишь. Я сразу же примчусь.

Она направилась к выходу, а огромную сумку с апельсинами оставила на столе.

– Ешь на здоровье. – Иммаколата поправила шляпу, похожую на кочан цветной капусты. – Тебе, похоже, не помешало бы питаться получше. У Мины на кухне еще есть. Это с Сицилии – дону Амброджио сослуживец прислал. Семь ящиков апельсинов! Думает небось, что мы тут все от цинги помираем.

Вечером я заглянула к дзии Мине. Она крепко спала, приоткрыв рот. Я тоже легла, но сон не приходил. Услышав, как часы на церкви пробили три, я поняла, что ворочаться бесполезно, надела мамину кофту и побрела на кухню. Там я остановилась, раздумывая, что бы помогло мне заснуть. Меня подташнивало, и я жалела, что съела на ужин целых четыре апельсина – к горлу подступала изжога.

Долгое время я просто стояла посреди кухни и разглядывала все вокруг. С самого моего рождения тут мало что менялось, разве что портреты Папы Римского. Тот же самый стол, почти тот же набор стульев, комод, украшенный парой безделушек, кровать в углу, мамино рабочее место у окна – все в доме было пропитано духом иного времени. Мне казалось, будто мир шагнул вперед, а мой дом, уставленный родительской мебелью, навсегда остался в каком-то довоенном году.

В журналах я видела фотографии комнат, обставленных по-современному. Возможно, навести дома красоту и мне не повредит. Вырежу из журналов картинки и развешу их повсюду. Может, даже беленые стены покрашу в какой-нибудь веселый цвет. И однажды у меня хватит денег на коврик и на кресло, тогда на месте маминой кровати получится уютный уголок. Спать на кухне теперь все равно некому.

Часы на церкви пробили четыре, а сна у меня так и не было ни в одном глазу. Мне захотелось выпить чаю с ромашкой, но коробка оказалась пустой, и я решила проверить, не найдется ли чая в запасах дзии Мины.

Серебристая полоска лунного света зловеще разре´зала теткину кухню и блеснула на алтаре, будто отсвет потустороннего мира. Я искала в ящиках ромашковый чай, когда вдруг услышала стон. Видимо, тетка слезла с кровати и теперь в полудреме распласталась на полу перед алтарем. Я развернулась и собралась уходить, но она заметила меня и завопила:

– Тереза!

Она молитвенно сложила руки и забормотала бессвязную тарабарщину, начала лихорадочно креститься, а потом уставилась