Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

Когда я сказала, что не выйду за него, в трубке повисло долгое молчание, которое сменилось бранью: дескать, на похоронах я выставила его полным придурком перед целой кучей народа. За то, что я позволила ему заняться со мной сексом, он обозвал меня шлюхой и заявил, что видеть меня больше не желает.

Препираться с ним я не стала, оскорбления оставили меня равнодушной. Огорчаться я тоже не видела смысла: для расстройства у меня имелись более серьезные причины. Мне даже полегчало.

Хотя я жила одна уже больше пяти месяцев, окончательно меня подкосило сейчас, когда я поняла, что мама больше не вернется. Каждый день я просыпалась в мертвенной тишине, намного более глубокой, чем в те времена, когда я ездила в больницу. Ни маминых шагов на кухне, ни скрипа двери в постирочную, ни позвякиванья ковшика, ни потрескиванья огня в печке – ничего.

Чувства болезненно сменялись одно другим: боль превращалась в гнев, гнев – в печаль, печаль – в отрицание, отрицание – в оторопь, а следом возвращалась боль. Эта вереница не прерывалась, и я не знала, какое из чувств хуже всего.

В поисках утешения я заглянула к синьоре Грасси. Она нашла для меня слова поддержки и сказала, чтобы насчет работы я не переживала. Впрочем, не то чтобы у меня был выбор, я остро нуждалась в деньгах, и мне так или иначе пришлось бы вернуться в ателье.

– Давай пока потихоньку, милочка. День за днем, – наставляла меня синьора Грасси. – Иногда будет легче, иногда тяжелее, и все-таки со временем скорбь уйдет.

Обычно те дни, что я проводила на работе, были вполне терпимыми. Синьора Грасси не сердилась, когда я не успевала закончить работу в строго отведенные ею сроки. По ее настоянию мы даже обедать стали вместе, потому что моя худоба ее тревожила. К тому же синьора заставляла меня пить укрепляющую микстуру, по густоте похожую на слизь, а по вкусу – на рыбу. Пахло это снадобье так противно, что меня от него тошнило.

Тяжелее всего мне давались одинокие вечера дома. С утратой я познакомилась давно, однако потеря матери ощущалась острее, чем потеря отца. Словно мама забрала с собой и его частичку тоже. Я знала, что некоторыми воспоминаниями о папе она поделиться не успела и что теперь они навсегда потеряны.

Больше месяца после маминой смерти все в доме оставалось таким же, как при ней. Убирать ее вещи я не решалась. Корзинка с шитьем по-прежнему будто ждала ее на подоконнике возле рабочего стола. Мамина кровать стояла застеленная, и под подушкой лежала свернутая ночная сорочка. Возле двери стояли ее туфли.

Иногда я надевала мамину кофту на пуговицах, утыкалась лицом в рукава и вдыхала оставшийся на ткани запах – точно так же, как после смерти папы нюхала его куртку. Куда подевались папины вещи, я не знала. Наверное, в какой-то момент их просто отдали. Как поступить с мамиными, я понятия не имела, но отдавать их считала ужасно неправильным.

Однако прошло еще несколько недель, и я поняла, что, окружая себя ее вещами, я только душу растравляю. Мне придется свыкнуться с жизнью без мамы, иного пути нет. Раздать мамины вещи у меня рука не поднялась бы, но ведь можно убрать их в платяной шкаф дзии Мины и уже потом придумать, что делать с ними дальше.

У мамы имелась пара юбок и платьев, пальто, сменные туфли, тяжелые зимние ботинки и несколько шляпок. Мне из этого почти ничего не пригодилось бы, а на дзию Мину налезли бы разве что шляпки. Когда я зашла к тетке – предложить, чтобы та померила их, – то застала ее на коленях перед импровизированным алтарем, погруженную в молитвы.

– Дзиа Мина, я разбираю мамины вещи. Хочешь себе что-нибудь забрать?

Тетка даже головы не подняла.

– А в платяном шкафу ты смотрела? – спросила она.

– Нет.

– Там тоже ее вещи лежат, но дверца заперта. Твоя мама хранила ключ в левом ящике буфета, в самой глубине, в рукавице, – сказала тетка, отвернулась и продолжила молиться.

Я остановилась перед шкафом и посмотрела на свое отражение в третьей дверце. Выглядела я усталой и изнуренной, словно жизнь во мне выключили, как лампочку. Я провела пятерней по волосам и потерла глаза, под которыми залегли тени. Не зря синьора Грасси переживала, что я за собой не слежу. Я побледнела и осунулась. Между поясом юбки и животом свободно пролезали три пальца.

Я выпрямилась, но от этого словно похудела еще сильнее. Приемчик синьоры Грасси, позволяющий сбросить несколько килограммов при помощи правильной осанки, работал как часы.

– Начни с чистого листа, – посоветовала я бледной тощей девушке в зеркале. Она грустно взглянула на меня и кивнула, но, кажется, я ее не убедила.

Ключ я нашла именно там, где подсказала дзиа Мина, а когда отперла шкаф, то поразилась, сколько добра, оказывается, там хранилось. Полки ломились от тканей и коробок. Я принялась доставать одну вещь за другой и складывать на кровать. Вскоре там лежали целые стопки искусно вышитого столового и постельного белья: наволочки, простыни, скатерти разных размеров, салфетки, платки и накидки на диван. Я предположила, что все это предназначалось для кремонского галантерейщика, и решила связаться с ним: хоть мама и сказала, что раздала все заказы, вероятно, разум у нее уже помутился и кое-что вернуть она забыла. Не исключено, что ей за них еще и деньги должны.

Кровать уже была завалена вещами, а разобрала я пока только две верхние полки. Лишний доход мне не помешал бы, и все же я надеялась, что от чего-то галантерейщик откажется. Сейчас каждая вещь, прежде казавшаяся мне совершенно обычной, представляла для меня особую ценность.

На нижних полках хранились коробки и завернутая в газету посуда. Я обнаружила там шесть фужеров для вина, несколько белых фарфоровых чашек, изящно расписанную вазу для фруктов и тарелки из разных сервизов. Все это я видела впервые.

В глубине полки, справа, я наткнулась на большой и очень тяжелый коричневый сверток. Я вытащила его, развернула бумагу и увидела стопку роскошных шелковых простыней. Сперва я испугалась, не подводят ли меня глаза, потому что передо мной лежал свадебный подарок для Джанфранческо, и после того, как я его дошила, к нему явно никто не притрагивался.

Я вспомнила, как без конца изводилась, представляя, как Джанфранческо с Анной занимаются любовью на этих самых простынях, но передо мной лежал весь комплект – очевидно, нетронутый. Может, Джанфранческо так и не женился! На мгновение во мне вспыхнула надежда, но я тотчас