Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Но все это были случайные мелочи, бытовые шероховатости, что не могло помешать главному – делу.

* * *

Первая установка УП-1 (установка небольшая: корпус, внутри которого она размещалась, занимал площадь всего лишь в один гектар) фактически была готова. Оставалось заблокировать программные устройства и – это уже целиком зависело от Неверова – «одеть» УП-1 в оболочку защитного поля, что и позволит стать установке самозащитной. Экспериментальная модель уже обрела микрозащитную оболочку, и было любопытно наблюдать, когда действующая модель выходила из-под власти человека. При демонстрации пытались за счет высокого напряжения пропустить через защитное поле искру, но разряда не получалось. Модель питалась от внешнего источника энергии, достаточно было поворота контроллера, как модель становилась доступной «игрушкой». В том и заключалась сила, что после запуска установка обретала полную автономию. Где-то лишь будет дистанционный пульт наблюдения с переключением двух внешних программ – контролирующая и атакующая, внутренняя же программа будет единой, постоянной, не принимающей никаких отклонений и поправок.

Именно после успешного испытания защитного поля на модели Неверов и решил прочесть доклад в Академии наук – «Будущее геокосмической энергетики».

Три часа читал он доклад, а в итоге столкнулся с гробовым молчанием – ученое собрание обернулось глухой стеной. Лишь мельком усыхал он единственное мнение:

– Это фантазия, все та же энергетическая субстанция, – так они называли выдуманного людьми бога.

И все.

24

«Да, да, именно тогда перед глухой стеной я и поверил, что делаю великое открытие, которое пока не укладывается в академическом сознании», – не без волнения подумал Неверов, и эта взволнованность заставила энергичнее работать лопатой. Но уже через минуту в теле появилась дрожь, а пальцы левой руки, немея, судорожно свело. Неверов тотчас расслабился, воткнул заступ в землю, достал сигареты, сел на очищенный от земли фундамент и закурил…

Когда весной Неверов объявился в Сущеве, дед Зозуля сначала долго и последовательно матюгался, затем сообщил, что дом готов, с расходами уложились, а вот железа на крышу второй месяц не везут и поделать он ничего не может, и только после этого поздоровался.

Обходя дом внутри и снаружи, Зозуля ежеминутно божился и утверждал:

– Тютелька в тютельку, какой был… и крыльцо с «пером», и по карнизу птицы сирины и фараонки, и наличники…

Когда же Неверов заметил, что боковое окно не украшено, как другие, Зозуля пояснил:

– А это окно опосля прорубали, дед твой и прорубал, так что и обкладка у него простая…

Дом поразил не столько размерами, сколько своей внешней крепостью и свежестью непривычной. Стоял солнечный день, и Неверову на какое-то мгновенье почудилось, что венцы сруба просвечиваются, как спелая ягода винограда. Он даже положил ладонь на гладкий венец, но – под одобрительный смешок Зозули – лишь перепачкал ладонь смолой.

– Вековой дом! Стоять сто лет, как пить дать! – восклицал старик. – Ни одного подсоченного дерева, все в смолье… под фундамент по углам каменья и на дубовых рядах. Дорого, да мило…

Неверов в знак одобрения и согласия кивал, хотя в домостроении ничего не смыслил, даже не догадывался, что значит – дубовый ряд.

А вечером после ужина вдругорядь удивил Зозуля:

– Эхма, Андреич, что же я тебе припас! И забыл, ах, голова. Анти-и-ресная штукенция. Для памяти, чай, и тебе годится.

Позвякивая гостевой посудой, Зозуля выдвинул ящик древней горки, каких Неверов отродясь не видывал, и достал примитивный чертеж и старую фотографию.

– Вот, – торжественно объявил он, выставляя на передний план именно чертеж, – чай, два, нет, три дни корпел до слепоты. – Неверов уже понял, в чем дело, и улыбался. – Вот это, значит, и есть останное строение деда, Федора Георгиевича. Наша сущевская церковь. Да токмо руки у меня ни к хрену, да и не обучен я чертить… А вот еще что, лешак! Вот, фотография! У Анфисы, значит, у столетней на горище в старых рамках вклеена была. Во, голова! – и шлепнул по фотографии ладонью. – Вот она, кишки твои рвать!

На пожелтевшей фотографии церковь. На переднем плане человек в зимней одежде. Ясно, что в задачу фотографу ставилось запечатлеть строение снизу доверху, а человек – так, дополнение.

– Вот она, наша церквуха! – запальчиво вскрикнул Зозуля, и серебро позвенивало в его горле. Тряхнул головой, да так, что очки с одним рожком блеснули на пол. – А ведь эт-та, Андреич, дед твой – вот она какая картинка!..

* * *

Неверов бросил окурок, вмял его каблуком в землю и добродушно усмехнулся, вспомнив, как тогда же в весенних сумерках они засобирались на сельскую площадь, как пришли и как возбужденный Зозуля, тыча батожком в землю, бегал вокруг, петушино восклицая:

– Вот тут, тут и есть, была тут! – И он пытался точно обозначить границы, где раньше стояла церковь. Наконец остановился и вновь ткнул батожком: – А здесь, точно здесь, и стоял дед, Федор Георгиевич, а вон оттед фотограф вспыхивал… Эхма, душеньку разбередил, где мои осьнадцать лет. – Зозуля хихикнул, но затем умолк, видимо, и впрямь в воспоминаниях.

На поверхности не было и следа, даже не верилось, что под дерном что-то еще сохранилось. И теперь, как бы опровергая свои сомнения, Неверов поднялся на ноги, осматривая дело своих рук. Добрую треть наружной нитки фундамента он уже открыл. Копал не глубоко, на полтора штыка, да и цель была единственная – обнажить геометрию фундамента. Хотя не только любопытство приводило его сюда ежедневно, но и обещание Вишнякову – не менее часа заниматься легким физическим трудом. И действительно, Неверов чувствовал себя физически окрепшим. Правда, Зозуля утверждал, что для лечения пользительна перво-наперво парная – он дважды в неделю топил баню, и дважды в неделю они парились.

Неверов глянул на часы и, решив еще минут десяток поработать, уже занес ногу на заступ, когда от неожиданности вздрогнул.

– Здравствуйте, товарищ Неверов.

Он оглянулся. Перед ним стоял новый знакомый – Харлампий Иннокентьевич, престранный человек.

– Здравствуйте, Харитон Иннокентьевич, – с улыбкой ответил Неверов.

– Не Харитон, простите, а Харлампий Иннокентьевич, Хар-лампий, – методично поправил Суруганов. Среднего роста, с круглым правильной формы животом, в трикотажных спортивных облегающих трениках, в клетчатой яркой распашонке навыпуск, заложив за спину руки, он смотрел на Неверова сбычившись – казалось, вот-вот и двинется бодаться. Лицо его имело выражение строгое, но вызывало улыбку, потому что нижняя челюсть была настолько деградирована, что когда он бычился, то казалось, что человек гримасничает.

Зимой Суруганов купил в Сущеве пустовавший дом, который называл не иначе как дачей; поэтому и не замедлил познакомиться с дачником Неверовым.

«Я – психиатр, 36 лет я успокаивал