Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Не есть ли мы нечто абсолютное, лишь разграниченное средой, пространством и временем – как двойники? Если согласиться, что человек не что иное, как комплекс элементарных частиц или микромодель системы, а размножение – лишь биохимическая реакция, соединение и распад, то, возможно, энергетическая среда исключает пространственные и временны́е барьеры. Легенда гласит: Бог создал человека по Своему образу и подобию. Не есть ли мы – подобие космического? Если в различных концах планеты в один день рождаются двойники, которые независимо от их воли и желания взаимосвязаны настолько, что и кончают они как сиамские близнецы с незначительной разницей во времени, так почему бы не быть подобной паре в пространстве? Мы знаем скорость света, скорости движения элементарных частиц в момент реакции, но мы не знаем мер энергетической среды. Необходимы опыты…

Неверов уходил в космические прогулки.

Дед Федор Георгиевич по воле отца был определен в духовную семинарию. Однако церковным служителем он не стал, а прожил жизнь строителем. По сегодняшним нормам дед был инженером-архитектором, а по прежним – просто строителем. Неверов даже огорчился, что так мало сведений о деде, но на помощь явился Зозуля. Явился Зозуля во время второго приезда Неверова, когда он с трудом приобретал родовое место, где когда-то стоял дом Неверовых. «Когда-то стоял» – потому, что от старого дома сохранялась одна четвертая часть с покатом крыши на одну сторону – как скворешник. В этом гнилом скворешнике и жила в прошлом уважаемая колхозница. Уже под старость ее собственный дом сгорел, поэтому ей правление колхоза и выделило остатки дома Неверовых, колхозного дома. Когда же невесть откуда заявился Неверов, то старуха никак не могла понять, что от нее требует этот человек. То есть она понимала, что человек желает купить принадлежащую ей скворешню, но как, что, зачем, для какой надобности – понять не могла, а может быть – не хотела. Поэтому ко времени и подоспел Зозуля.

– Здоровы были! – с порога приветствовал Зозуля и с ходу: – Мил челек, нет ли закурить, покурить хоцица, а нетути. – Зозуля покрутил, понюхал красивую коробку, затем одну сигарету сунул за ухо, другую – закурил. – Это я впрок, – пояснил он. Затянулся, кашлянул, покачал головой – пахучие – и уже тотчас перешел к делу, обратившись к хозяйке: – Что, дура старая, али не докумекаешь, что к чему?

– Никак, – согласилась та.

Зозуля, к удивлению, был осведомлен в делах Неверова, точно сам вел торг.

– Пра, дура, котелок прогорел. Слухай сюды: человек купит Васяньки Горбатова домуху и отдаст тебе – дом что надо, до смерти не износишь. А ты ему за это свою гнилуху ослобонишь – эту самую, эту. Поняла ли?

Женщина настороженно поджала губы, подумала и наконец сказала:

– Понять-то я поняла, токмо ведь, Зозуля, мил человек, и ты пойми, что пензия у меня двенадцать рублев, а за дом тот, знамо дело, придаток надобно, а придатка у меня, чай, и нетути…

– Тьфу ты, дура (матюшок), как есть все поняла! Никаких с тебя придатков не потянут. Перепишут на тебя Горбатов дом – и все тут (матюшок). Теперь, чай, поняла?

Старуха опять насторожилась, и еще раз, видимо, уяснив, что здесь что-то в ее пользу, кхекнула, улыбнулась и ответила слезно, притворно:

– Коли бы так да штраховку, то бы стать поняла.

– Так, так, докалякались. Черемиска вятская, и есть турка, – заключил старик, и только тогда, посмеиваясь, обратился к Неверову: – Слышь-ка, мил человек, правду ли калякают, будто ты Андрюхе Неверову сыном приходишься?.. Энта! – восхитился он. – А я – Зозуля, по-правски я – Зенон, а попытай Зенона – никто и не знает, а Зозуля – каждый тявкнет. А лет мне, да, бишь, как тебя? Иваном Андреевичем. Лет мне, Андреич, восемьдесят три. А тебе я причитаюсь троюродным дядькой, десятая вода на киселе… Андрюха, тать, моложе был, да мы с ем и не якшались. Так что я больше знавал деда твоего, Федора Георгиевича. Я с Федором-то Георгиевичем лет пятнадцать с подростков артельничал. Голова был, ох голова… – И Зозуля бойко и вразумительно поведал коротко о жизни деда, правда, предварительно пояснив, что не худо бы, пока магазея открыта, четвертиночкой запастись…

Дед Неверова был крепкий, молчаливый и замкнутый человек. Сельским трудом никогда не занимался; квартировал в Лысогорах, но, постоянно бывая в разъездах, где строил, там и жил с семьей многодетной. А за жизнь свою, по утверждению Зозули, одних церквей поставил Федор Георгиевич по Нижегородской губернии двенадцать штук и без малого на все и чертежи, и сметы готовил сам.

– Последнюю-то в городу, чай, Вознесенскую ставил в Лысогорах. Она и до сих стоит, как на рынок поворачиваешь – тут и она, заготзерно в ней было… – пояснял Зозуля и вскидывал голову и улыбался горделиво. – А когда наших-ти в порту Артуре избили, в Артуре-то и погиб, значит, младший брат Федора Георгиевича Петр. После известия и слег отец Георгий. – Зозуля один дотягивал четвертинку и все покуривал сигаретки с фильтром. Но не хмелел, молодцом держался. – А в пятом году на отдых и приехал Федор Георгиевич в Сущево. А тут она, матушка, почитай, враз и нагрянула на наш край какая-то холера или чума нечистая. Мерли – как мураши. Карантина была, не выпускали. Неверовых всего-то и остались Федор Георгиевич с бабой да Андрюха. Андрюха-то, почитай, уже в парнях ходил, да такой гонористый… Сущевцы еще допрежь решили новую церковь поставить – обветшала древняя. А когда скопили деньжат, то Федору Георгиевичу челом бить. Он хотя и хворый уже был, а баит: дома, мол, сам Бог велел поставить. И я тут как тут: и по камню, и по дереву первый помощник… Кладку вели, когда Андрюха тать взбунтовался, в конфликту с отцом вошел…

Андрей к тому времени уже закончил гимназию и требовал у отца, чтобы тот отпустил его в город – учиться, отец противился: эпидемия и смутное время тревожили, поэтому и решил попридержать единственного сына. Никто не ведал причину ссоры, но видели многие, как молодой Неверов кладку церковную пешнею рушил. Когда же по зову прибежал отец, сын даже поднял было руку на отца, пугнул пешней.

– Не смей, Андрей, прокляну! – бледный и беспомощный пригрозил отец. Сын отшвырнул пешню и выпалил презрительно:

– Кляни! Не верю я ни твоим проклятиям, ни Богу твоему! Строй свои богадельни. Дай срок, я их все развалю! – и пошел в чем был по дороге в Лысогоры.

– Будь ты, тать еретицкая, проклят! – не помня себя