Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

в Ляхове несчастных. Теперь я на заслуженном отдыхе, купил на сбережения дачу, надеюсь, что здесь я успокою свои нервы. Я холостой человек…» – рекомендовался Суруганов при первом своем визите…

– Вы что копаете? – продолжая бычиться, методично произнес Суруганов.

– Да так, копаю.

– Странный вы человек, однако же. Говорите, что учили детей физике, а сами копаете. А ведь, говорят, на этом месте церковь стояла, а посему бы здесь положено соорудить отхожее место. А вы копаете. Странно. В этом я усматриваю прямое отклонение от нормы, явное, между прочим. – Монотонно закончив фразу и не дожидаясь ответа, повернулся на каблучке и с достоинством зашагал к сельмагу. Провожая его насмешливым взглядом, Неверов невольно обратил внимание на свой преобразившийся под железом дом.

«Единственное неудобство, – подумал он, – в любое время возможен пожар… А что есть огонь?» – И вдруг поразило, нет, пожалуй, удивило действие огня, явление огня, природа огня – стихия. Но тотчас лицо болезненно перекосилось: он вспомнил поднимающееся из гроба огненное тело Скобелева. О, сколько раз Неверов пенял себе за то, что тогда наблюдал в глазок… Зачем, зачем понадобилось смотреть… Даже во время болезни с кошмарами являлось и это видение.

Не сознавая того, он уже отключился от своих раскопок. Теперь, когда и внутри дом преобразился – завезена вся необходимая мебель, литература, созданы относительные условия для работы, режим дня входил в силу. Настало время садиться «за науку», и никакие отсрочки не могли уже помешать этому.

«Огонь, огонь», – мысленно повторял Неверов и поглощался этим, уходил в это явление. И уже доносились какие-то звуки, он уже непроизвольно вел отсчет звукам, когда вдруг очнулся… Сигналила машина – «Волга», такси. Он повернулся на сигнал и чуть было не вскрикнул от прилива чувств.

Рукой придерживая волосы, через муравую площадь бежала Наташа. Неверов радостно и облегченно засмеялся – исчезли наваждения. Выбираясь из своих раскопок и уже подняв навстречу руку, чтобы обнять это, казалось, бесценное существо, он встрепенулся, вдруг вместо Наташи произнеся:

– Катя…

25

Когда Хам неповторимо мудро распорядился будущим второклассницы Наташи, Неверов был по-настоящему доволен, что все так складно образовалось, однако уже в тот же вечер академик забыл, что в доме по улице Эйнштейна, 44, живут мать с дочерью – Катя и Наташа… Зато и Катя, и Наташа помнили об Иване Андреевиче ежечасно, ежеминутно. Да и можно ли было не помнить, когда Наташу в спецшколе приняли как долгожданную, когда ежедневно молчаливый Таричан увозил ее в школу и привозил домой, когда несколько раз в году к праздникам тот же Таричан доставлял для Наташи подарки от Ивана Андреевича, правда, Иван Андреевич об этом и не догадывался. Как было не помнить об Иване Андреевиче Кате, когда при одном упоминании его имени слезы навертывались на глаза, когда во всем облике дочери-кровиночки она видела е г о, когда дочь – всем на удивление – и в спецшколе стала одной из лучших учениц, так что о ней мать выслушивала только лестные отзывы. Катя с тревожной радостью сознавала, что дочка – ребенок особенный. Только бы не оказалось все это временным, – с тревогой думала она и плакала от счастья. Но больше всего в жизни ей хотелось, чтобы он узнал, что Наташа – дочь его. В минуты отчаянья Катя неоднократно порывалась встретиться с Пророковым, чтобы сказать все, объяснить, но всякий раз дорогу преграждал Хам, заклиная молчать, уверяя, что такой вестью она его загубит, что необходимо повременить. И она соглашалась, временила, на какое-то время забывалась и успокаивалась.

А Наташа росла чуточку странной, нет, не забывчивой, не рассеянной, да и внешне она ничем не отличалась от других детей, но росла, по мнению матери, чересчур неласковой и замкнутой. Наташа любила свою мать, скучала без нее, ждала ее, но если мать была дома, то дочь и не замечала ее. У Наташи был свой мирок – книжки, тетрадки, карандаши, краски, растения, жучки, паучки – и из этого мирка она и не собиралась вылущиваться. Девчоночьих игрушек Наташа не признавала – ни кукол, ни тряпок, ни детской посуды, зато любила конструкторы, кубики и особенно калейдоскопы, которых у нее скопилось множество.

Каждое лето на двадцать дней отпуска они уезжали за Суздаль, в село Торчино, но и там дочь быстро обособлялась: дни напролет в лугах, в лесу или на речке, а по вечерам кропотливое прикалывание насекомых к пенопласту. Правда, коллекционированием она занималась без особого восторга, а так, как если бы это было повседневным занятием каждого человека.

Наташа училась в восьмом классе и уже думала над первой самостоятельной работой по систематике насекомых. Все свои доводы и утверждения она должна была представить экзаменационной комиссии в десятом классе…

В тот день в одиночестве Катя плакала долго и обреченно. И все было в этих слезах: и страх, и жалость, и любовь, и горечь неразделенных чувств, и досада на личную судьбу. Она тщательно выплакалась, после чего тщательно с мылом умылась и даже попыталась растереть лицо до румянца. Так что когда дочь пришла из школы (после седьмого класса Таричан не возил ее в школу), и следа от слез на лице матери не осталось. Лишь при разговоре она излишне двигала губами, пыталась улыбаться и робко, заискивающе заглядывала в лицо дочери. Наконец, без нужды застегивая и расстегивая пуговичку на кофте, она сказала:

– Наташенька, дочка, я должна ехать в командировку… на месяц примерно. Как нам быть?

– Не знаю, – ответила дочь. – А куда?

– О, куда?! В районы птичьих базаров. Далеко.

Наташа вскинула удивленный взгляд:

– Это интересно…

– Да. Интересно, наверно, – мать усмехнулась и как-то нелепо подмигнула. – А ты сможешь одна прожить? Ну, скажем, под наблюдением соседки, тети Клавы.

Наташа подумала.

– Смогу, если деньги будут.

– Ну а как же без денег! Деньги будут, – мать часто закивала. – Но дело-то вот в чем: командировка на месяц, но если пройдет месяц, а меня не будет, значит, я, – мать даже усмехнулась естественно, вот, мол, какая я выдумщица, – значит, я превратилась в птицу, и мы тогда уже встретимся нескоро.

Наташа серьезно посмотрела на мать и отрицательно покачала головой:

– Нет, мама, в птицу ты не сможешь… а вообще, может быть, и в птицу.

– Так вот, – поспешила продолжить мать, – если через месяц день в день я не приеду или не пришлю письмо, то вот этот пакет – очень важный, строгий и секретный, под сургучиком, – она торопливо достала из сумочки большого формата белый конверт, – вот этот пакет отвезешь Ивану Андреевичу