Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– Да, Наташа, действительно, мама-Катя превратилась в птицу, – возвратившись поздно вечером, сказал Неверов.

27

И вторично на какое-то мгновенье почудилось: бежит навстречу через муравую деревенскую площадь – Катя! Но нет, не Катя…

– Наташа! Наконец-то. – Он обнял ее и негромко засмеялся.

Но рядом монотонно прозвучали посторонние слова:

– Это ваша дочь?

Неверов повернулся, а Наташа осторожно высвободилась из его рук. Сбычившись и заложив руки за спину, шагах в десяти стоял Суруганов.

– Да, Харитон Иннокентьевич, дочь. Хороша? – Неверов многообещающе подмигнул смутившейся Наташе: смотри, мол, и слушай.

– Не Харитон, простите, а Харлампий Иннокентьевич… Ладно, если дочь, иначе ведь молода она достаточно. Обниматься на улице – всякое могут подумать. – И, не дожидаясь ответа или возражений, Суруганов вновь развернулся на каблучке и степенно направился к сельмагу.

– Кто такой? – настороженно спросила Наташа – ах, как жаль было разрушенную встречу.

– О, это Суруганов: психиатр-пенсионер из Ляхова, старый холостяк.

– Все ясно, – Наташа убежденно тряхнула головой, – я так и подумала: с приветом… А это что за раскопки? – спросила, поспешно сменив тему разговора.

– И это – о! – Неверов солидно воздел большой палец к небу. Ответил так громко, чтобы непременно услышал Суруганов: – Здесь, говорят, когда-то стояла церковь! – Суруганов приостановился и заметно развернул ухо. – Говорят, под этими развалинами сокрыт несметный клад – византийское серебро и золото, гривны кун, миллионов на пятьдесят! – Суруганов как от спиртного потряс головой и двинулся далее. Неверов пояснил спокойно: – Это интересно, и легкий труд мне полезен. Это во-первых, а во-вторых, вон тот, самый новый дом в Сущеве – наш. Скажи шоферу, чтобы туда и рулил, а мы пройдем ножками – это, говорят, тоже полезно.

Теперь, когда дом был заставлен мебелью, размеры его как будто поубавились. Неверов устроился в двух комнатах горницы, в распоряжение Наташи отдавалась вся остальная часть дома.

– Вот это и есть наша летняя резиденция, при желании – и зимняя.

Наташа помогала Платоновне убирать со стола посуду.

– А что, по-моему, резиденция удалась, – отозвалась она, – только к стенам голым никак не приспособится взгляд.

– Мудрый Зозуля говорит, что так лучше: под штукатуркой стены гниют, под обоями мыши заводятся. Зозуля все знает…

– Президенты, а президенты, самовар-то ставить али погодим?.. Погодим. Ну и гоже, – согласилась Платоновна. – Я коли к себе побегу. А через часок и самовар поставим. – И она ушла. Наташа разулась, с ногами забралась на диван.

– Наконец-то и отдых. Вроде едешь, не идешь, а устаешь.

Неверов усмехнулся.

– Ну, рассказывай, путешественница, как твои дела?

– О, дела мои на повышенную «стипешу». – Наташа вздохнула, улыбнулась застенчивой улыбкой матери. – Правда, разочаровывает университет. Эти полушкольные лекции, ужасные общеобразовательные науки – в горле застревает, мозги сушит. Единственное спасение – специализация. Научный руководитель – прелесть, я говорила, Волгин. В этом году защитил докторскую… Ну, с моей систематикой дело почти дрянь. Очень многое приходится строить по интуиции, на додумках, что ли, а мне ближе строго эмпирическое начало. Словом, систематика – это отдых, развлечение и отвлечение… А тема условно мне предложена – примерно так ее можно сформулировать: биотоки головного мозга, влияние на живой организм, на живую материю резко увеличивающейся биогенной миграции химических элементов в биосфере. Проще: можно ли управлять биоэнергией живого организма. Это так, пока общие слова и ничего конкретного. – Наташа оживилась. – Зато представьте, что значит познать законы биоэнергетики. Ведь тогда…

Неверов внимательно слушал пока наивные откровения, и ему казалось, что он завидует ей, завидует ее очарованию, завидует предстоящему ей. Вот так же бывало – лишь откровенно – завидовал и Скобелев-Волобуев, когда фантазия его учеников становилась слишком необузданной, когда неизбежно возникали парадоксы. Но всякий раз, даже в пылу парадоксальных прений, учитель напоминал: «Любая так называемая чистая теория рано или поздно найдет свое приложение в практической жизни. Поэтому не всякую тайну спешите открывать. Закон есть закон, но чем позднее он открыт, тем легче и разумнее справится с ним общество. Представьте огонь: в руках ребенка, но – в руках взрослого. Разумность и своевременность – тоже закон…»

Ах, славный Скобелев, он выбирал учеников по их способности фантазировать. «Пронюхав» эту слабость, один из дипломантов на собеседовании раскинул такую сеть фантазии, что старик долго и искренне смеялся, а затем сказал: «Нет, молодой друг, вы складно фантазируете, но ложно. Научное фантазирование – не есть ложь. Шли бы вы лучше, ну, в журналисты». Неверов тоже любил фантазию, но фантазировал он в одиночестве… Как же это так – нет учеников? Есть сотрудники, есть коллеги, учеников нет. Странно. Ведь ученики должны быть, хотя бы для того, чтобы они не повторяли раз допущенные в науке и в жизни ошибки и промахи. Рациональное зерно извлекут и ординарные. А вот так, по-человечески, ведь ученики должны быть. Да и что такое учитель без учеников? Телеграфный столб с оборванными проводами. Странно… Со стороны можно было подумать, что Неверов не слушает собеседницу, что занят он глубоко своими мыслями, однако стоило ей замолчать, как Неверов тотчас, повторив главное из сказанного, сделал вывод:

– Итак, предположим, проблема решена. Все живое разумно, все разумное подчинено регулированию или психоконтролю. Это неизбежно явится причиной интенсификации рационализма. Корова дважды в году телится, курица за сутки трижды откладывает яйцо… Нет, не слишком, это следствие, хотя и парадоксальное. Поэтому следует учесть, а не околеет ли через год корова, через неделю – курица. Я уж не говорю о человеке, которого точно так же можно будет эксплуатировать умственно и физически. – Неверов неожиданно умолк, невесело усмехнулся, задернул одно из окон шторой – закатное солнце било в глаза, – взглянул на стеллажик с книгами, на стол, на кресло, на диван с Наташкой и вновь невесело усмехнулся. – Лучше, пожалуй, по порядку. Об университетском школярстве. Без этого не обойтись, это было и будет. Но если ты сознаешь в себе право, то перешагивай, делай отбор, выбор, уходи вперед, иначе завянешь. Нравится шеф, то есть руководитель, – хорошо. Я не знаком с ним, надеюсь, буду… – По порядку, однако, не получилось: – Кстати, а почему ты решила, что все живое – разумно? В таком случае и эта герань разумна – милый цветок, почему-то считается признаком мещанства, – и это дерево тоже разумно? – Он постучал согнутыми пальцами по стене.

– Решила так, не знаю, интуитивно, но ведь это очевидно. Цветок разумен, бревно мертво, дерево – было разумно. – Наташа неожиданно засмеялась. – В одной из лабораторий университета занимаются проблемой выявления разумности,