Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Через месяц Неверова выписали из больницы, но работать контузия не позволяла.

От курорта отказался. Жил дома. Даже телефонными звонками не тревожили, правда, ежедневно приходил старый добрый Вишняков с непременным напоминанием: никакого умственного перенапряжения, легкий физический труд. Действительно, умственное напряжение тотчас вызывало головную боль – приходилось принимать наркотические, а иначе и жить невозможно. Но ведь и пеньком сидеть не менее невозможно. И Неверов исподволь начал обрастать делами, которыми специально никогда не занимался. Разобрал личную библиотеку, причем расставил книги по системе, понятной только ему. Затем взялся за информационную картотеку: перечитывал карточки, обособлял те, которые понадобятся в будущем. Перелистал рукописи и записи (домашние), их оказалось очень немного. Взялся просматривать зарубежные журналы – много накопилось нечитаных. Потекли письма зарубежным коллегам.

Тогда же он занялся и проявлением родового древа Неверовых.

Прошел месяц, другой, Неверов посвежел, окреп физически. И если бы не постоянное напоминание, что в полгода умерла Катя, погибли Таричан и Ткачик, да и сам он каким-то чудом остался жив, если бы не память об этом, то Неверов, пожалуй, обрел бы и некоторую беспечность.

Особенно полюбил он за это время вечера, когда возвращалась из школы Наташа, приходил Вишняков, и любезный вездесущий Хам организовывал кофе. Располагались не в столовой, а в кабинете-гостиной, которую теперь называли «бизоокаб» – био-зоо-кабинет. Здесь стоял рабочий стол Наташи, здесь же за ширмочкой прятался ее диванчик.

Неверов с любопытством слушал жаркие споры Вишнякова с Наташей. Она хотя и легко увлекалась, но редко утрачивала логику, так что добряк Вишняков не раз признавал себя побежденным, по крайней мере, соглашался с доводами оппонента…

Ева часто плакала. Она как будто безвременно увядала и оплакивала свое увядание. Седина засеребрилась в ее вороненых локонах. Когда же Неверов заметил седину и с грустной усмешкой – вот, мол, и мы стареем – напомнил ей об этом, она с горькой досадой ответила:

– Ах, разве только это! Молодость сгорела как на жертвеннике.

И Неверов не нашелся, что ответить. Когда же он пристрастно взглянул на Еву со стороны, то вдруг рассудительно подумал: «И почему она стала моей женой? Ведь мы – чужие».

Теперь иначе проявлялся характер Неверова: он бывал не против пошутить, они с Хамом даже садились за шахматы, правда, Хам чаще выигрывал, потому что Неверов старался поставить игровой мат, а Хам – выиграть… Постоянно видя Наташу, Неверов постоянно вспоминал Катю. А однажды с необычным изумлением он подумал: а ведь Наташа могла бы быть его дочерью. Когда же в тот день она пришла из школы, он так пристально присматривался к ней, что Наташа в конце концов смутилась.

– Зачем ты так волосы, на лоб? – спросил он. – По-моему, так не красиво… – И осторожно поднял со лба русые мягкие завитки волос.

– Лоб закрываю, у меня какие-то дурацкие залысины.

Неверов засмеялся. У нее, действительно, был высокий, с височными впадинами мужской лоб.

– Хороший лоб, умный лоб.

Наташа отвела его руку, поправила волосы.

– Умный, да некрасивый. Я ведь не мужчина.

– Действительно, – сконфуженно согласился Неверов. – Пока бездельничаю – всех проанализирую.

Неверов видел и понимал, что Ева изо всех сил старается приручить Наташу, привязать ее к себе, и это ей удается. Такое обстоятельство радовало Неверова: девочка отвлекалась от своих горестных раздумий, да и общество мужское нередко бывало ей в тягость.

Разглядел Неверов и Хама. В повседневности, оказалось, он был суров и раздражителен, хотя настроение его резко и часто менялось.

Он мог базарить, дурачиться, а через минуту насупиться и замолчать. То он яростно названивал по телефону – кого-то отчитывал, кого-то выслушивал, то ежеминутно выглядывал в окно, точно кого-то поджидал. А однажды Неверов застал его за письменным столом – стол был завален книгами, подшивками газет, рукописями… Когда же Неверов поинтересовался – над чем он работает? – Хам с кокетливой небрежностью ответил:

– Ах, пустячки, мой академик. Очередную теорию выдумываю, то есть сочиняю: теорию нонконформизма. Мои короеды все теории изгрызли… А ведь понятно, что не все должно быть понятно, – каламбуром закончил Хам.

Словом, за несколько месяцев новой жизни Неверов по-новому убедился, что Хам – чурка, но чурка особенная, непростая. Поэтому, решив кое-что повыведать, Неверов впервые прибегал к обходной дипломатии, хотя на деле нередко его дипломатия оказывалась лобовой.

На дворе устойчиво лили дожди, но в комнатах от этого было, напротив, уютнее.

Когда Неверов вошел в столовую, Хам, задумчивый и, пожалуй, несколько удрученный, сидел в кресле далеко от камина. Рядом на журнальном столике кипа газет на всех основных языках Европы. Здесь же ножницы, клей, пепельница, на краю которой дымилась сигаретка. При появлении Неверова он даже не шелохнулся. Неверов повернул кресло и сел так, чтобы видно было и огонь в камине, и Хама, и спросил:

– Чем занят, товарищ теоретик?

– Ах, так. На повестке дня – разное, – Хам искусственно улыбнулся и взялся за сигаретку. – Не повредит? – спросил он, сбивая ноготком пепел.

– Кури, кури, – отозвался Неверов. – Я и сам сейчас за компанию.

Огонь из камина отражался на лице Неверова. Резче и каменистее обозначились волевые складки рта, глубоким шрамом стекала складка на переносицу, высокий лоб и облысевший череп глянцево поблескивали, и как-то особенно выделялась его крепкая и складная стать.

Хам прищурился.

– Если бы вы, Иван Андреевич, в свое время занялись боксом, то, факт, были бы чемпионом среди профессионалов, уже по крайней мере начистили бы физию этому получумазому Махмуду. Вы у нас бог с Олимпа! – Хам нехотя улыбнулся.

– Бог-то, говорят, бог, да сам будь же плох, – Неверов покачал головой, про себя думая: «А может быть, прямо спросить, да и все тут?» – Только ведь и бог без головы, что статуя древнегреческого производства… Рановато за кулинарные книги садиться, но придется. А что делать?

– Ах, Иван Андреевич, ах, лучезарный академик, – запрокидывая голову, Хам усмехнулся, – вы уже столько сделали, что можно с годик и кулинарией позабавляться… Мука мелется, коровы телятся, УП работает… уп-равляет.

Неверов вздрогнул, насторожился, разговор сразу и поворачивался на тему, и он не замедлил с внешней беспечностью спросить:

– А что это наших женщин не видно?

Хам откровенно засмеялся.

– Ушли скелетами любоваться, говорят, ужас как интересно!.. Плохой, однако, вы, Иван Андреевич, дипломат-подпольщик, не лучше Рубцова. Говорите все и обо всем – от меня скрывать ничего не надо, да и нечего.

И тогда засмеялся Неверов, и этот обоюдный смех как будто обнажил их друг перед другом.

– Значит, работает УП?

– Работает. – Хам поднялся, с раздражением задернул штору на окне, включил боковой свет. – Терпеть не могу эту