Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

я вам говорю, Хам, а Хам, ваш покорный слуга, пока что не ошибался. – Хам ухарски пнул кусок алебастра от расстрелянных ангелочков. – А впрочем… не правда ли, товарищ Неверов, хорошо поговорили, так что пора и размениваться, а?

– Как это размениваться? Кому размениваться? – Неверов недоумевал.

– Ну, ежели вы так держитесь за эту графскую храмину, то мы с Эвой – как говорят сегодня молодые люди – отвалим.

– Как, что значит – отвалим? И почему с Евой?

– Так и отвалим, на новую фатерку, ну хотя бы на улицу пролетарского писателя товарища Горького.

– Хам, ах, Хам, и как тебе не стыдно, что ты городишь, неужели я такой деспот, – смущенно пробормотал Неверов. – Столько лет вместе, даже подумать такое – жестоко… – Но в сознании как бесенок сверлила мысль: а что, действительно, пусть и отваливают. Однако в воображении тотчас образовывался жуткий провал, словно бы отнимали все. Так и казалось: уйди Хам с Евой – и наступит черная ночь, которая сомнет, задавит. Настолько он привык к их чуткой опеке и заботе, что физически не мог представить жизни без них. – Нет, нет, такое совсем никуда не годится. – И Неверов окончательно смешался.

– Ладно, ладно, что уж там, – Хам снисходительно усмехнулся. – А то я хотел напомнить, что должок пора бы погасить.

– Какой еще должок? – изумился Неверов.

– Как какой? А двадцать штучек с десятью процентами годовых.

Неверова точно окунули в холодную воду – ведь столько лет минуло. Хам, прикрыв глазки, потряс кабачком:

– Нет, в уме не могу… Эти дурацкие проценты, действительно, рост.

– А что у нас в наличии? – От волнения Неверов тоже не мог тотчас сосчитать, но понимал: сумма примерно утроилась.

– Наличными – тысячи полторы, мелочь. Но на ваш счет, пока вы загорали в больнице, переведена очередная госдотация и еще кое-что по мелочи.

Неверов даже вздохнул, ожил.

– Вот это хорошо, замечательно… А все-таки интересно, скажи, Хам, а где твоя вотчина? – уже совсем неожиданно спросил Неверов, точно схватив Хама за шиворот. – Где-то есть твоя родина?

Хам ощерился – и развязно забалагурил:

– Родина моя – Россия! Распрекрасная Москва, почти что Юго-Западный район…

– А так ли? – не выпуская Хама из взгляда, въедливо процедил Неверов.

Хам неловко поерзал в кресле, закатил глазки, почмокал губами, покачал головой.

– М-да, мой академик, и мне пора заняться, увы, архивами, – произнес он механически.

* * *

После столь бурного откровенного объяснения Неверов впал в уныние. Не радовало выздоровление, не радовали свежие мысли, ни прошлые, ни предстоящие открытия – все оборачивалось и давило тягостным бременем, как если бы с мельничным жерновом на шее предстояло жить в райском окружении. Ко всему и банковских денег не хватало, чтобы расплатиться с долгами. И задавила тоска. Он избегал встречи даже с Наташей, он точно стыдился видеть живых людей. Тогда впервые Неверов подумал о смерти как о явлении благостном.

Встревожился и Вишняков, объясняя состояние Неверова следствием иных причин. Однажды вечером во время осмотра он сказал:

– Иван Андреевич, а если бы вам все-таки на курорт? – Неверов поморщился: нет. – Тогда съездили бы куда-нибудь – есть ведь у вас, наверно, землица обетованная, край отцов. Навестили бы, погостили бы, без шума, без свидетелей, как говорили в старые времена: инкогнито.

И идея эта вдруг озарила: действительно, а почему бы не съездить в загадочное Сущево?

Вот тогда-то вскоре он тайно и засобирался в путь. А спустя месяц домашним объявил, что едет в командировку.

29

Неверов покурил, успокоился. Он чувствовал-видел, как рядом за дверью как будто затаилась, приуныла, наверно, огорченная Наташа, и ему уже хотелось к ней, хотелось утешить ее, сказать доброе слово, чтобы вновь было легко. И все-таки медлил. Он слышал, как за двумя стенами погромыхивала около печи независимая Платоновна. Он слышал, как Платоновна мелкими звучными тяжелыми шажками вошла в переднюю, легонько стукнула на поднос самовар, шумно перевела дыхание и, помолчав, видимо, без слов объяснившись с Наташей, окликнула:

– Андреич, самовар поспел! Кофю-то заварить али сам?

Неверов добродушно усмехнулся – только теперь пережитая память отскочила и ушла вон.

– Сам, Платоновна, сам. Иду, – отозвался он. Произнес слово – как бремя с плеч. – А ты чайку завари, а то ведь Зозуля пожалует, а у нас и чая нет, – выходя из убежища, продолжал Неверов.

Наташа стояла посреди комнаты, чуть опустив глаза и по-детски капризно выструкнув нижнюю губу.

– Ну, Наташа, – Неверов заговорщицки подмигнул. – Давай кофю пить.

– Нет, я кофю не хочу… Я уж чай, перехожу на чай.

Оба доверительно улыбнулись, как бы говоря: ну и ладно, помолчали – и довольно.

Платоновна отказалась от «чайку с конфеткой» и скорее, скорее домой – и у себя поспеть управиться.

– Я опосля чайку, вот ужо…

Неверов только головой покачал: что за женщина, поистине железная, а ведь уже на пенсии.

* * *

Они остались вдвоем перед поющим жарким самоваром… Солнце уже скрылось за валавским холмом, объемное облако над которым обволокло закатным жаром – тоже вечерний самовар… Где-то работал трактор или движок, где-то помыкивала корова, с тревогой и радостью вспоминая добрый минувший день, коротко вскрикивал первый взбалмошный петух, зазывая кур на нашест, внятно доносился детский голос, но все это не нарушало спокойной тишины, а являлось самою тишиной – такая тишина неведома столичному жителю.

Наташа сосредоточенно по своему рецепту готовила себе чай. Неверов, переводя взгляд от стола за окно, недоуменно или растерянно улыбался… Почему, зачем, какая такая сила привела их сюда – их, городских столичных жителей, привыкших к удобствам и услугам? Зачем понадобилась эта заурядная деревенька, этот дом и эта речка Валава? Ведь не по зову же предка-вятича явились они сюда? Нет, конечно, нет. Сограждане двадцатого века окончательно порвали связь с предками, теперь такой связи стыдятся, а не гордятся ею. Нет связи, есть новое время, новая цивилизация, новое собрание людей с новым отсчетом во времени. Тогда зачем же здесь – в Сущеве?.. Неверов не мог во всем этом разобраться, потому что в душе считал, что Сущево для него – это побег от науки, от физического перенапряжения и от самого себя.

Наташа выжидала. После долгого молчания наконец он заговорил:

– Наташа, а все-таки что ты думаешь о двойниках? Нет, не о близнецах, о двойниках? Ну, скажем, живет в какой-нибудь Франции или Шотландии твоя копия, твой двойник, который и родился примерно в одно время, и наделен твоими качествами, не говоря уже о внешнем сходстве…

Наташа вскинула брови, выжала ломтик лимона в чашку, на мгновенье